Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

И дух рассказал. Как в 1837 году они встретились с Далем в первый раз. Даль, еще молодой и горячий, мечтающий о славе, принес Жуковскому тетрадь своих стихов и спросил, годятся ли они на что-нибудь и есть ли у него поэтический талант.

«Я, пробежав тетрадку, сказал, что поэтом тебе не быть, брось лучше всего стихи и примись за прозу!»

«Именно так все и было!» — воскликнул пораженный Даль. И все сразу в комнате поняли, что дух Жуковского был настоящим.

…У Чехова, впрочем, все кончилось совсем не так хорошо:

Коврин уже выздоровел, перестал видеть черного монаха, и ему оставалось только подкрепить свои физические силы. Живя у тестя в деревне, он пил много молока, работал только два часа в сутки, не пил вина и не курил.

Андрея Васильевича после того, как жена Татьяна, проснувшись, увидела его разговаривающим с пустым креслом, конечно, на время вылечили. Черный монах больше не приходил. Но счастье ушло, тайна ушла, все ушло.

— Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! — выкрикнул однажды в лицо своей жене и тестю Коврин. — Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет.

Магомет и молоко. Будда и бромистый калий. «Поздравляю вас: после пятницы во мне прибавился еще один фунт весу».

Фунт весу — это всего лишь полкило. Подумаешь, трагедия. Мы на карантине каждый день его набираем. Не то что с пятницы.

Но Коврину плохо и тошно. Скучно. И, уже разведясь с женой, живя теперь с Варварой Николаевной (вот он, мир, заточенный под мужчин: человек форменным образом сошел с ума, а у него без проблем появилась вторая женщина; если бы сошла с ума какая-нибудь Серафима Андреевна, то рыдала бы и ловила чертей одна в своем мезонине), он вдруг снова видит этот высокий черный столб, похожий на вихрь или смерч.

Столб движется со страшной скоростью через бухту в Крыму, куда Коврина отвезла Варвара Николаевна из-за сильной чахотки, движется прямо по направлению к гостинице. Монах, тот желанный, прежний черный монах, с непокрытой седой головой и черными бровями, босой, скрестивши на груди руки, несется прямо к окну Коврина.

«Отчего ты не поверил мне? — спросит он с укоризной, когда остановится посреди комнаты, глядя ласково на Коврина. — Если бы ты поверил мне тогда, что ты гений, то эти два года ты провел бы не так печально и скудно».

«Таня! Таня! — путая имена, зовет Коврин, из горла которого вдруг хлынула кровь. — Таня! Таня!»

Но Варвара Николаевна крепко за перегородкой спит.

Он звал Таню, звал большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, звал парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою молодость, смелость, радость, звал жизнь, которая была так прекрасна. Он видел на полу около своего лица большую лужу крови и не мог уже от слабости выговорить ни одного слова, но невыразимое, безграничное счастье наполняло все его существо. Внизу под балконом играли серенаду, а черный монах шептал ему, что он гений и что он умирает потому только, что его слабое человеческое тело уже утеряло равновесие и не может больше служить оболочкой для гения.

Когда Варвара Николаевна проснется утром и выйдет из-за ширм, она найдет Коврина мертвым. С блаженной улыбкой на лице.

Ни Коврин, ни Таня, ни Варвара Николаевна никогда не узнают, что через 127 лет (повесть «Черный монах» написана в 1893 году) в Костроме, на Комсомольской улице, на которой долгое время все было спокойно, один большой любитель выпить по имени Николай сообщит однажды своему товарищу Ивану, что в углу их захламленной до невозможности кухни сидит какая-то незнакомая старуха, сидит и смотрит — можно сказать, сверлит его глазами.

Он сперва подумает, что это у него от излишне выпитого, но тут выяснится, что у его друга Ивана — аналогичное видение.

Оказалось, что незнакомая бабушка со сверлящими глазами — это дух прежней владелицы этого дома. Она явилась двум пропойцам, чтоб хоть так уговорить их убрать кухню. Либо же убраться самим.

Так и произошло: дух старушки выселить не удалось. Мужчины вскоре исчезли неизвестно куда, дом долго стоял заколоченный, а потом его и вовсе снесли.

Говорят, что незадолго до этого там видели какую-то потерявшуюся белую собачку с рыжими ушами. Она побегала, побегала и исчезла. Наверное, нашла хозяев.

А еще говорят, если теперь идти ночью мимо этих развалин, то вдруг почувствуешь: кто-то бежит рядом и громко дышит. Вот так: фхы-фхы-фхы. (Может, черный пудель?) Фхы-фхы-фхы.

Как будто хочет от чего-то охранить идущего, уберечь.

Тихие свидетели

Говорят, что народная поговорка «тише воды, ниже травы» изначально звучала иначе. Ведь трава не всегда обязательно низкая. Низкая — это если только газончик, а какой газончик в царской России, все-таки не Англия. И вода не всегда обязательно тихая. Например, та же река или плотина, или шумный в овраге ручей.

(Тихая вода только в стоячем водоеме бывает: в заросшем пруду, в лягушачьей луже.)

В общем, для обозначения скромного, запуганного человека это выражение не очень-то и подходит. Точнее было бы так: «ниже воды, тише травы». Спрятался под воду с риском захлебнуться — только испуганная макушка торчит. Или стоит перед тобой, трепещет, чуть слышно шуршит. Как трава.

…Кстати, какой странный звук в конце первой фразы. Прочитайте вслух: «…изначально звучала иначе». Там такой преизбыток звукописи «изна-ча-звуча-наче», что я даже сперва решил переделать. Я ведь всегда читаю вслух текст, который пишу. По-другому не получается. Я как будто тихий свидетель своего же собственного текста. Сижу, пишу, сторожу его. Вдруг он убежит?

Но не один я сторожу текст. Не только испуганный, робкий человек окунулся по торчащие на макушке светлые волосы в воду, шепчет что-то еле слышным ветерком. Другие тихие свидетели нашей жизни, наших тайных желаний, нашей темной подкладки сидят рядом с нами, наблюдают, прячутся под нашим креслом, незаметные, как шварцевская тень.

Уверяю вас. Я следовал за вами неотступно, но вы только изредка бросали на меня