Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Сам моллюск. Это он, он читатель своего тела. Это он, полуслепой от рождения, развивал этот дивный узор и форму по какому-то своему тайному алгоритму.

По-моему, это самое прекрасное, что я слышал.

Человек, карябающий что-то на стене своей камеры, карябает не потому, что думает, будто кто-то сострадающий это потом прочтет. Но человек тем не менее пишет.

Надпись в одной из бывших камер гестапо в Париже:

Я не сплю. Думаю о моих родителях и моей дорогой Луизе.

Кому это? Узнает ли Луиза, что о ней в последнюю ночь думали? Узнают ли родители? Кому пишет этот человек?

Или вот уже совсем не в Париже:

Меня, комсомолку Марину Грызун, немцы убили 28 июля 1943 года. Друзья и товарищи, отомстите за меня, за всех, погибших от рук немцев!

Тут хотя бы понятно. Месть иногда сильнее любви.

…В Потсдаме, в получасе езды до Берлина, стоит серое здание. Там с 1945 по 1991 год была центральная следственная тюрьма советского управления контрразведки. На стенах тюрьмы узники оставили после себя сотни надписей и рисунков.

Камера № 17: на русском «БОГ ЕСТЬ» и на немецком «GOTT HILFT» («Бог поможет»).

В камере № 4 нацарапано целое стихотворение:

                        Уютна комната была

                        Где жили мы когда-то

                        Растались мы в стране чужой

                        Меня увезли куда-то

                        Прощай родня жди приду

                        Настанут мои сроки

                        Твой дом приметный я найду

                        У столбовой дороги

«Растались» — именно так, с одной «с».

Камера № 16: «Костя, я люблю тебя».

Запись, вероятно, оставлена одной из женщин-заключенных.

…Жила-была женщина (она и сейчас, надеюсь, жива), врач-анестезиолог, которая однажды заболела раком. Рак разрушил ее семью, ее карьеру, ее тело (она стала совсем невесомой, щуплой, как листик), но женщина выжила. Она рассказала потом, как мозг встречается с Богом, оставляет на раздвигающихся стенах сознания свои сверкающие надписи. Когда с ней в рамках официального медицинского эксперимента стали проводить психоделические манипуляции, она вдруг почувствовала, как рухнула стена, которой она окружила себя за эти годы.

Я начала плакать — так, как не плакала никогда в жизни; слезы лились с какой-то невероятной интенсивностью. Раньше у меня не было сил горевать о себе, о том, что случилось, — я просто выживала.

Не для этого ли пишут узники камер на шершавых стенах, чтобы тоже заплакать (пусть и про себя), дотянуться до товарищей, потомков, любимых, почвы, судьбы, Кости.

Та больная женщина, почувствовавшая, что она выжила, вдруг ощутила этот нулевой километр сама:

Я ела виноград, и у меня было ощущение, что я ем солнечный свет и минералы почвы, на котором он рос.

Значит, не врут виноделы — есть такой момент, есть такая тайна. И только мы, глупые люди, этого иногда не чувствуем.

Впрочем, иногда чувство почвы может изменить. Когда в семидесятых годах прошлого века маститый писатель Борис Ласкин (сценарист «Карнавальной ночи» и автор текста песни «Спят курганы темные») зашел в ресторан ЦДЛ пообедать, за соседним столиком как раз провожали в эмиграцию Юза Алешковского. Ласкин подозвал метрдотеля и сказал: «Я, такой-то и такой-то, пришел в свой клуб отдохнуть после напряженной творческой работы. Почему я должен терпеть рядом пьяный мат?» Тут уже не выдержал Алешковский. Подошел, засунув руки в карманы, и после долгого молчания спросил: «Ну и что же ты такое написал, что так устал?»

Тоже своего рода нулевой километр.

Отползешь от своей раковины больше, чем на нулевой сантиметр, потеряешь вкус, почву и ум, а над тобой нависнет грозный, поддатый океан и спросит: «Ну и чего ты такого себе понастроил, чего такого на своей раковине намалевал, что тут ползаешь?»

А ответить-то и нечего.

Нельзя представить Христа хохочущим

Эти краски были легкие, светлые. Золотисто-желтая, светло-голубая, розовая. И лица изменились: если раньше они были суровые, аскетичные, с восточными чертами, большими глазами, прямым носом, тонким ртом — то теперь приобрели славянские черты. Мягкий овал лица, светлые волосы, голубые глаза, широкий лоб.

Даже выражение у них изменилось: ангелы и святые Андрея Рублёва стали теперь радостными, как будто нет больше темно-красного, зеленоватого в тенях, охристо-желтого на душе. Удивительно: они даже как будто улыбаются. «Мог ли смеяться Христос?» Мог. Ну хорошо: если не смеяться (трудно себе представить хохочущего Христа), то улыбаться точно.

Рублёв как будто вернулся в античность: композиция, пропорции, ритм — все это гармонично и умиротворяюще и найдено исключительно интуитивно. «Бог не страшен, Бог милостив, Бог весел».

Дмитрий Лихачёв писал потом о веселом православии в одной из работ. Про тот же храм Василия Блаженного. (Кстати, это никакой не храм Василия Блаженного — всего одна маленькая часовенка, придел, а весь храм — это Покровский собор.) Дескать, это даже не храм, а так, баловство, говорит Лихачёв. Кажется, что построили его просто на радость людям, как игрушку, как пряник к празднику испекли. «Василий Блаженный — это святой-глупец». Так писал Дмитрий Сергеевич.

Рублёв умер в своем пятнадцатом веке, но протянулась дальше его радость, его неуместная немного улыбка святого на иконах. Находим у Лихачёва:

Московские церкви XVI и XVII веков не случайно напоминают игрушку. Недаром у церкви есть глаза, шея, плечи, подошва и «очи» — окна с бровками или без них. Церковь — микрокосм, как микромир — игрушечное царство ребенка, а в игрушечном царстве ребенка человек занимает главное место.

Не поэтому ли так любили в Древней Руси некрашеное дерево? Оно же нежное и теплое при прикосновении.

Деревенская изба и до сих пор полна деревянных вещей — в ней не ушибешься больно и вещь не встретит руки хозяина или гостя неожиданным холодком. Дерево всегда теплое, в нем есть что-то человеческое.

Поэтому и выскакивают среди бесконечных лесов, где-нибудь в конце длинной дороги северные деревянные церкви — то ли продолжение леса, то ли украшение природы.

Древнерусское искусство сокращает расстояние между людьми, заставляет прижаться друг к другу, примиряет с окружающим миром. Ну да, трудно, ну да, страшно иногда, но все будет хорошо, все кончится добром — огромным светом; смотри, смотри, весь будущий мир — игрушка.

Собственно, об этом весь храм Василия Блаженного. Он какой-то дурашливый, непрактичный. Вроде и церковь, а «зайти помолиться почти что и некуда». Зайдешь и заблудишься. И сколько там красот без цели и