Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

«Дни невыразимой тоски и страшных сумерек» (меланхолия, она всегда на закате делается), «бездонная тоска», плохой сон.

Когда же Блок уезжает в деревню, болезнь как рукой снимает. Порубит дрова — сердце и не болит. (Это и я всем говорю: ходите по одиннадцать километров в день, и все будет хорошо. Хотя вот я хожу и побольше, но сердце ночью тянет. Какая-то брешь в наших с врачами рекомендациях.) С другой стороны, то, что после рубки дров у Блока не болело сердце, говорит, что никаких органических поражений сердечно-сосудистой системы у него не было.

Но настоящее сердце вернулось к Блоку в двадцатом году. Блок жаловался на боль в ногах, одышку, ощущал сердце внутри, сильно уставал, поднимаясь всего на второй этаж (правда, там и этаж ого-го). Врачи заговорили о болезни Блока в 1921 году. Он и внешне сильно изменился. Все помнят эти записки Корнея Чуковского:

Передо мною сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдаленно не похожий на Блока. Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другими.

Чуковский, не видевший Блока некоторое время, даже вскрикнул, когда увидел его. То есть, получается, болезнь развивалась стремительно. (Уши почему-то особенно тревожат в этой дневниковой заметке. Что там было не так с ушами?)

В постреволюционном Петрограде у Блока врачи находят «увеличение сердца влево на палец и вправо на 1°, шум нерезкий на верхушке и во 2-м межреберном промежутке справа, температура 39°».

                      Земное сердце стынет вновь,

                      Но стужу я встречаю грудью.

                      Храню я к людям на безлюдьи

                      Неразделенную любовь.

Это еще в четырнадцатом году написано, и, видимо, к людям любви уже совсем не осталось.

…Сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращался и все всегда болит. <..> Уже вторые сутки — сердечный припадок.

…Я две ночи почти не спал, температура то ниже, то выше 38. Принимаю массу лекарств, некоторые немного помогают. Встаю с постели редко, больше сижу там, лежать нельзя из-за сердца.

(Из писем к К.И. Чуковскому и матери, 26–28 мая 1921 года)

Потом как будто бы наступит облегчение: Блок будет говорить, что доктор склеил ему сердце. Он даже попытается работать, разбирать архив. Но вот проходят две недели, и Блоку становится хуже.

Собрался консилиум. Воспаление внутренней оболочки сердца. И психастения. (Все-таки дотянулись детские диагнозы.)

То есть Блок умер не от голода, как часто пишут. И не от сифилиса мозга, как сплетничал Чуковский. Блок умер от сердца.

Это только на картине Энрике Симоне Ломбардо «Анатомия сердца» (второе известное название — «У нее было сердце»), где седовласый профессор стоит с вынутым сердцем рядом с анатомированной мертвой красавицей, раскинувшейся в живописной позе на прозекторском столе, все выглядит так красиво. На самом деле в смерти Блока не было ничего красивого.

Опять собрались врачи. Эрнест Августович Гизе и Александр Пекелис, еще кто-то.

Все предпринимавшиеся меры лечебного характера не достигали цели, а в последнее время больной стал отказываться от приема лекарств, терял аппетит, быстро худел, заметно таял и угасал и при все нарастающих явлениях сердечной слабости тихо скончался.

Случилось это 7 августа 1921 года в 10 часов 30 минут.

…Насколько я понял, Блок чувствовал иногда озноб со своим сердцем. Вот и меня немного морозит.

Жалуюсь тут таксисту, что, кажется, у меня больное сердце, а люди такие неблагодарные скоты, что, узнав об этом, не устраивают мне консилиум, как Блоку. Может, я тоже хочу, чтоб Эрнест Августович Гизе и Александр Пекелис хмурили брови над моим изголовьем.

— Ну ничего, — говорю мстительно. — Они еще поймут, что им надо было делать. Тогда и попляшут. Все они одинаковы!

А таксист отвечает:

— Простите их. Людям каждому свое надо. Кому смеяться надо, кому поплакать. Люди разные.

— А вы кем раньше работали?

— Бывший опер.

В белом венчике из роз — впереди Исус Христос.

Свеча в мертвом переулке

Лето когда-то лезло через каждую щель, каж-дую прореху, дырку в заборе, через каждую трещину на асфальте; а теперь загустело, не собирается умирать. А придется.

Однажды наткнулся на подборку цитат про Петербург в двадцать первом году. Тогда он совершенно зарос травой.

Надежда Павлович писала об этом в своих «Воспоминаниях об Александре Блоке» (там даже дата есть, июнь 1921-го, и у нас когда-нибудь снова будет июнь, и мы как будто сможем соприкоснуться через эти июни и с Блоком, и с Надеждой Павлович, и всеми-всеми, кто еще встретится нам на этом пути):

На Невском росла трава, пробиваясь между торцами, и мальчишки играли в бабки на трамвайных путях. В саду Адмиралтейства пели соловьи.

И вот ей уже вторит, не думая об этом, одеревеневший соловей Ходасевич, вторит из 1939 года, щелкает своим скудеющим горлом:

…Трава, кое-где пробившаяся сквозь трещины тротуаров, еще не безобразила, а лишь украшала чудесный город, как плющ украшает классические руины. Дневной Петербург был тих и величествен, как ночной. По ночам в Александровском сквере и на Мойке, недалеко от Синего моста, пел соловей.

Опять этот соловей.

И Мандельштаму запустение и одичавший город тоже нравились:

Трава на петербургских улицах — первые побеги девственного леса, который покроет место современных городов. Эта яркая, нежная зелень, свежестью своей удивительная, принадлежит новой, одухотворенной природе. Воистину Петербург самый передовой город мира. Не метрополитеном, не небоскребом измеряется бег современности, а веселой травкой, которая пробивается из-под городских камней.

Петроград выскребли, выпололи, переодели, переименовали в Ленинград.

Мандельштам умер, Ходасевич умер, Надежда Павлович умерла. Раньше всех Блок умер. Но именно с Надеждой Павлович был у Блока последний в его жизни роман. Она жила тогда на Офицерской, в опустевшем Петрограде, в какой-то комнате в полуподвальном этаже огромного старого дома. Туда и приходил Александр Блок, живший неподалеку, садился на широкий подоконник.

А иногда, чтобы не идти под арку ворот через большой двор и пустую квартиру, влезал в комнату, со смехом, через окно.

Так странно представить Блока смеющимся.

              Мне снилось, ты гибнешь в смертельном бою,

              Ты с каждой зарею бледней.

              Я в поле пустынном березой стою,

              Вся в шепоте смутном ветвей.

Эти стихи Надежды Павлович как раз Блоку