Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

в школе, ничего не помню, смотрю на вас через плечо, сидя у компьютера, через стеклянную дверь в балконе, как вы идете гуськом, не торжествуя и даже не взрывая бразды. У одного мальчика — какой-то мешок на веревочке. О, сменная обувь!

Вот. Геометрия не пригодится, а сменная обувь всегда будет. Есть вечные ценности, дитя, на нашем снежном свете, есть.

Так же сидел у окна и работал (наблюдал ли он из окна французских школьников, науке неизвестно) Гюстав Флобер. Он вообще очень много работал. Говорят, просидеть десять-пятнадцать часов за письменным столом — для него было привычным делом.

Сейчас в России как-то поутихло (это во Франции нет-нет да и грянет), но раньше и дня не проходило у нас, чтобы кто-нибудь не вспомнил об оскорблении чувств верующих. Или не обязательно верующих, но кто-то непременно раньше оскорблялся.

Вот и Гюставу Флоберу однажды не повезло. Он даже оказался на скамье подсудимых за оскорбление чувств читателей. Правда, в его случае речь шла всего лишь о морали.

«Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости, — однажды сказал Флобер, — но нечистоты накатывают, как прибой, и сокрушают ее стены».

Кстати, по ходу вспомнил. Смешная деталь: Артур Лурье, когда писал музыку к стихотворению Ахматовой, начинавшемуся строчкой «Флобер, бессонница и поздняя сирень» (да-да, мы сразу вспоминаем мандельштамовское «Гомер, бессонница, тугие паруса»), простодушно и из лучших чувств переделал Флобера на Бодлера — и правда, какая разница? Живи в башне из слоновой кости, не живи — всегда кто-нибудь придет и заменит «трамвай» на «автобус», «Флобера» на «Бодлера», а «Мунка» на «манку». Или тебя на какого-нибудь Лешу. Се ля ви, как говорил то ли Бодлер, то ли Флобер.

Поэтому, наверное, Флобера и называли отшельником из Круассе. «Я — человек-перо, я существую из-за него, ради него». Так он говорил сам про себя. Как это здорово. Только ради этого и стоит существовать.

Пишу это, и по законам магии второе слово в конструкции «человек-перо» — из пишущего превращается просто в перышко. Которое летает в фильме «Форрест Гамп». Я человек-перо, человек-перышко, меня поднимает ветер, и я лечу вверх, выше и выше, над крышами, над людьми, которых любил (но разве это сейчас важно?), над городом, над всем-всем-всем. Я человек-перышко. Я человек-ангельское-перышко. Я человек-ангел. И тут первая часть сложного дефисного слова отваливается и летит вниз, на черепицу, или просто на мостовую, в снег. Я — просто ангел. Которому больше не нужна сменная обувь.

Но Флоберу все-таки сменная обувь была нужна: «На прошлой неделе я пять дней просидел над одной страницей!» В уличных тяжелых туфлях столько над одной страницей не насидишься. Нужны легкие, домашние. Может, даже с помпончиком.

Но даже помпончик (если он был) не помогает: «Я уже два дня бьюсь над одним абзацем». И так все время. Вот еще в одном письме: «Вчера 10 часов подряд просидел над тремя строчками и не сделал их».

А мы сделали, а мы накалякали. Выпустили пять постов в день. Фейсбук пухнет, скоро разорвется, как подушка. Полетят по свету наши перышки. Лови их, лови скорей. Это снег, это метель — а вот и дети, которые бегут из стихотворения Бродского и кричат по-английски «зима, зима».

…У другого поэта, у Ходасевича, было стихотворение «Баллада», где он просит у безрукого, который идет с женой в синема, когда тот тоже станет ангелом, как и я, — после смерти — послать ему, злому и издерганному, облегчающий привет с того райского света:

                      Тогда с прохладнейших высот

                      Мне сбросьте перышко одно:

                      Пускай снежинкой упадет

                      На грудь спаленную оно.

Но безрукий глуп, как и все мы, он удивлен странной речью странного прохожего, хотя и не показывает виду. Он берет единственной рукой свою беременную жену под руку и удаляется в кинематограф. И будет смеяться там громко над идиотскими экранными шутками, и его пустой рукав не покажется ему такой уж большой потерей.

Флобер также коллекционировал человеческую глупость. Была у него папочка (кстати, я не знаю, может, и не папочка, а просто в ящике — в одном из — хранил), в которую он собирал вырезки из газет, документы, какие-то деловые бумаги, где эта пошлость и глупость светилась между строк.

Жаль, что он не дожил, да и русского не знал, а то бы включил в коллекцию это измененное: «Бодлер, бессонница, тугие паруса», то есть, тьфу, «поздняя сирень». (Нашел, нашел: не в папочке он все это хранил, а в особом конверте.)

Скоро вам будет целых двести лет, Гюстав. Без всякого хвостика. (Зима, зима.) Скажите нам, дорогой наш французский писатель: как там с перышком? Не сбросите нам его сверху? Однажды? Чтобы мы поверили в то, что все есть, что все будет, что надо трудиться здесь по десять часов и что там, наверху, мы все отдохнем. Что нас не предадут друзья в конце жизни (как вас), что у нас не будет финансовых проблем в конце жизни (как у вас) и таких же проблем со здоровьем.

Спустите нам хоть одно перышко, а, Гюстав? С ходасевических-то высот. Которое упадет на нашу спаленную грудь снежинкой и успокоит — пусть на время, на миг — измученную нами же самими жизнь.

Снежная точка

Всамую глухую зимнюю пору, на Евстратия (в старину говорили, что в этот день всякая нечисть летает на метлах, пытается замести солнце), всегда пурга, метель. Кто там — волк или человек? А может, пень? В общем, тревожно, щекотно. Радивая хозяйка даже веник, которым снег с валенок обивать или избу мести, уносит с крыльца. Чем черт не шутит? Приберет к рукам ради своих чертовых дел, черных глупых шуток.

Все неспокойно в этот день. Поэтому баба серп в порог втыкает, а мужик топор туда же вклинивает. Защитим дом от зла, спать будем спокойней. «У-у-у-у, — говорит вьюга за маленьким окном, — от всего да не защитишься».

…Не повезло Надсону, родившемуся 26 декабря (если считать по новому стилю), Евстратий ему не ту мету невидимую на лоб поставил. Защитить его от зимней нечисти, от этого снежного беснования никто не смог. Надсон и умер, кстати, тоже зимой, в январе.

Когда уже больной туберкулезом Надсон получил свою Пушкинскую премию Академии наук, все и началось. Он стал предметом печатных насмешек критика Буренина, сотрудника газеты «Новое время», которого даже смертельная болезнь маленького поэта не остановила. (Я думаю, что Надсон, конечно, был маленьким поэтом. Хотя