Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

…Событие настолько для меня ничтожное, что я чуть было не забыла о нем упомянуть в своей автобиографии; в самом деле, — что значит потеря нижних конечностей, по сравнению с такою большою любовью как наша, — перед таким всеослепляющим счастьем, как наше?!

Безумное время, безумные люди, безумная любовь.

Она и приехала на Соловки для того, чтобы организовать мужу побег из лагеря. Сама при этом с фальшивым паспортом сбежав из ссылки, куда ее отправили за воровство.

…Впрочем, вопрос о спокойствии или волнении уместен лишь до того, как «взял», — с этого момента уже вообще действуешь в каком-то сомнабулическом состоянии; — в тот момент как «взял», — в мозгу мелькает: — «отрезано», после этого руки как бы приростают к ручке краденного чемодана, перестаешь видеть лица окружающих и различать их, а мелькает в глазах волнующим пятном одна сливающаяся толпа (как на сцене, когды выйдешь играть, в первый момент), уже не думаешь больше: — «пройдет “номер” или не пройдет?» — просто, как заведенная на определенное время, пока не остановится механизм, — машинально спешишь к выходу, — скорей на трамвайную стоянку, — забиваешься в трамвай, и только в трамвае возвращается к тебе снова сознание…

Она пишет «сомнабулическом», «приростают», «когды». В опубликованном тексте специально оставили эти ошибки, не стали переправлять.

В моем вордовском документе все эти слова подчеркнуты красным. Но Евгения Исааковна Маркон-Ярославская по понятной причине ничего не знала об автокорректоре, писала рукой.

Она вообще ни о каком автокорректоре не ведала.

Она просто выплыла из синего моря — как мифическое морское чудовище, высунула сперва перламутровую голову на мощной шее, сверкнула на солнце тяжелым брюхом, ударила обрубком когда-то целого золотого хвоста — и ушла под воду. Ненавидящая, ненавидимая, любящая, любимая, плюющаяся ядом, тяжелая, как камень, мурена, марина, морена, морская царевна, канувшая — в моря.

Мозги и розы

Наша жизнь — коллаж, наши мысли — коллаж, эта книга — коллаж, мы даже выглядим, как коллаж. Однажды в Стамбуле я увидел женщину, и почему-то именно там меня эта мысль про коллаж поразила (Стамбул тут ни при чем, я мог бы увидеть эту европейскую женщину где угодно, но мысль пришла именно тогда, поэтому задокументируем для небесного отчета). Женщина шла в леопардовых лосинах, на плечи был накинут белый длинный мех, на голове — шляпка с перьями, женщина была на высоких каблуках и, когда проходила мимо, обдала меня душным цветочным облаком.

Выглядит снизу как хищная кошка, на голове угнездилась птица, верхнюю половину обнимает мертвый снежный барс, сама с копытами (на ней были очень высокие и толстые каблуки), а пахнет как цветок.

Но самый удивительный ежедневный коллаж — это наша еда. Недавно я прочитал про древнегреческое блюдо «Кушанье с розами»:

Возьмите розы, оборвите с них лепестки и отделите от них белую часть, затем истолките в ступке. Добавьте к толченым лепесткам полтора циата (это 0,045 литра, то есть очень маленькая мера) гарума и пропустите смесь через сито. Возьмите мозгов четыре штуки, удалите лишнее, затем разотрите их с четырьмя скрупулами перца. Влейте розовый соус и хорошо перемешайте. Затем разбейте в полученную смесь восемь яиц, добавьте чашу вина, чашу изюмного вина и немного оливкового масла. Обильно смажьте блюдо, поместите его на горячие угли и уложите на него только что описанную заготовку. Когда блюдо будет готово, посыпьте его молотым перцем и подавайте.

(Мозги и розы. Пожалуй, так и надо назвать этот текст.)

Но бывают люди, которые нашу дикую, первобытную тягу к коллажам делают искусством.

Сергей Параджанов всю свою жизнь делал коллажи, и особенно много, когда его отлучали на время от кинематографа. Он говорил, что это «спрессованные фильмы». А многие кадры из его фильмов такими ожившими коллажами, кстати, и являются.

Да что фильмы и картины: он даже вторую жену заставлял подавать еду на стол каким-нибудь причудливым и необыкновенным образом. Можно только посочувствовать Светлане Щербатюк. Ты несешь ему яичницу, а он тебе: «Изобрази из нее что-нибудь». А что из яичницы-то изобразишь? Яичница и есть яичница. Ну, можно сосиску между двумя глазуньями положить, дольку огурца внизу по горизонтали, веточку укропа наискосок. Будет человек с челочкой.

Василий Катанян говорил:

Слово «коллаж» я услышал от него впервые, пожалуй, лет тридцать назад, когда у нас им, в сущности, никто не занимался. Материалом ему служило буквально все, от драгоценности до утиля. Если я говорю «утиль», то имею в виду разбитые электролампочки, наклеенные в причудливом сочетании на лист фанеры и вставленные в раму. Назвал он это «Инфаркт». Если я говорю «драгоценность», то имею в виду, например, комплиментарное письмо к нему Федерико Феллини, которое Серёжа, инкрустировав осколками перламутра, павлиньим пером и засушенными лепестками лотоса, повесил в старой декадентской рамке под каретным фонарем у себя в изголовье.

Вся наша жизнь — коллаж. Просто некоторым пишет Феллини, а нам нет. Вот и вся разница.

Поэзия — это тоже коллаж. У Элиота в одном из самых его известных стихотворений, которое составлено именно по коллажному принципу, в середине возникнут две строчки, как будто гротесковый гибрид. А гибрид — это ведь тоже коллаж.

                      В гостиной дамы тяжело

                      Беседуют о Микеланджело.

Переводчик стихотворения поэт Андрей Сергеев, ныне уже покойный, делает это, по-моему, блистательно. Вынужденный зарифмоваться со словом «тяжело» Микеланджело, с ударением на последнее «о», становится то ли каким-то французским местечком, то ли вообще черт знает чем, но уже почти неприличным.

У Виктора Топорова тоже неплохо:

                      В гостиной разговаривают тети

                      О Микеланджело Буонарроти.

И вот коллаж готов: мы видим даже не Микеланджело, а какого-то Арчимбольдо. Вместо носа — груша, вместо глаз — вишенки, вместо алых губ — клубнички. Только еще веточки укропа наискосок не хватает. А то бы была челочка.

Но однажды приходит снег — и все коллажи убирает. Только белый, окончательно белый, все укрывающий, все замыкающий.

У Джойса в его «Дублинцах», романе, состоящем из новелл, самая последняя глава называется «Мертвые». Я даже не помню, что там в начале и в середине, я помню только финал. Когда вдруг пошел снег — и все коллажи скрыл. Всех наших внешних недоптиц, недозверей, недоящериц и все недоцветы.

Легкие удары по стеклу заставили его взглянуть на окно. Снова пошел снег.