Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

у кого он просит, — он просит напоследок не становиться рядом. То есть дать полное и осознанное одиночество. И вот это одиночество дается. Человек уже один. Все, о чем он попросил (по-настоящему), выполнено. Он идет один по полю с маками, о чем-то думает…

                      В мыслях об ином, инаком,

                      И ненайденном, как клад,

                      Шаг за шагом, мак за маком —

                      Обезглавила весь сад.

                      Так, когда-нибудь, в сухое

                      Лето, поля на краю,

                      Смерть рассеянной рукою

                      Снимет голову — мою.

1936

В этом позднем цветаевском стихотворении, как мне кажется, начинается та, чье воплощение до конца нам уже никогда не увидеть. К нашему сожалению и нашей потере. А именно — «третья» Цветаева. Которая могла бы быть, если бы в 1941 году жизнь поэта не оборвалась самоубийством.

Ибо безмерность (а именно это слово так любят цветаеведы) — это когда ты можешь принять в себя все меры и все миры, неважно, близки они тебе или нет, враждебны или дружественны, — а не когда тебе все время не нравятся и раздражают чужие границы, через которые ты хочешь прорваться. Для своих целей.

Потому что тогда ты всего лишь распухаешь в одну сторону. Причем исключительно в свою. То есть становишься таким гипертрофированным гоголевским носом, который ушел гулять без хозяина.

Все поэты — в некоторой степени эти носы, но только Цветаева, с ее огромным даром, показала, какая это на самом деле катастрофа — отпустить себя на волю, своевольничать до конца, распухнуть до отдельной черты (такого человеческого, увы, а не ангельского) характера. Спасибо ей за этот урок. Поэты вообще ставят эксперименты сами над собой. Без анестезии и со всеми вытекающими из этого последствиями. Дело читателей — понять, куда идти не надо, и поблагодарить человека, который принес себя в жертву, чтобы еще при жизни стать этим предупреждающим знаком: «Прохода нет. Кирпич».

Но вернемся к этой наметившейся и, возможно, никому не очевидной, кроме меня, пунктирной линии «третьей» Цветаевой — уже на излете ее человеческой жизни.

…В феврале 1941 года Цветаева пишет два последних стихотворения. Оба очень сильные (при том что многие исследователи ее творчества почему-то заканчивают говорить о ее стихотворных удачах после «Стихов к Чехии»). Это стихотворение, посвященное Арсению Тарковскому («Ты стол накрыл на четверых…»), и стихотворение, которое сейчас как раз и будет меня интересовать.

Оно очень короткое. Всего из четырех строк.

                              Пора снимать янтарь,

                              Пора менять словарь,

                              Пора гасить фонарь

                              Наддверный…

Эти четыре строчки написаны Цветаевой уже после возвращения в Россию, когда вся ее семья оказалась провернута в сталинской мясорубке. (Муж был посажен в тюрьму и, кажется, уже расстрелян, дочь тоже находилась на Лубянке. Начинаются ее многолетние мытарства по тюрьмам и каторгам, когда рядом остается только сын Мур, которому суждено сгинуть через некоторое время после ее самоубийства.)

Более того, это стихотворение написано в феврале 1941 года, когда до войны с Германией оставалось несколько месяцев, а общество было наполнено тревожными слухами о предстоящей войне, пусть и опасными для шепчущихся.

И это тем поразительней. Потому что даже на таком страшном и грозном фоне ты вдруг осознаешь, читая это стихотворение, что оно не о грядущей смерти (хотя я, прочтя его в шестнадцать лет, так и думал — впрочем, как и многочисленные цветаеведы, которые любят акцентировать внимание именно на предчувствии смерти).

Оно — не о смерти. Оно — о другом.

Оно про осознание (достаточно спокойное, не лишенное, конечно, горечи, но тем не менее, повторюсь, спокойное) насущной необходимости в отказе от привычной и такой желанной до сих пор женской жизни.

Это стихотворение про переход на новый уровень. Когда ты осознаешь, что счастье не связано с тем, любят тебя или нет. Желанный ты или уже не очень. Понимают тебя или нет. Когда пупок или низ живота умолкают и, наконец, действительно может начать говорить душа (ну, или Псише, если угодно).

На это указывает все — в том числе и лексическая составляющая этого стихотворения. Здесь разговор не о Душе — Душа не носит янтарь. Не вопрос о необходимости поменять словарь с человеческого на ангельский (словарь с человеческого на ангельский не меняют, тут нет гарантий и не может быть усилия: ты просто переходишь в другой мир и, если там есть речь, говоришь на ней как ни в чем не бывало).

А самое главное — тебе не надо гасить фонарь: ты же не в скорой помощи работаешь. Ведь все дело в том, что образ фонаря обозначает только одно — это сигнал влюбленному, что возлюбленная дома и к ней можно прийти. (Злые языки любят говорить в этом случае о красном фонаре, ну да бог с ними).

Так вот: смысл этого короткого стихотворения очень простой: пора менять сущность. Менять кожу. Становиться реальной Душой. И этот путь очень долгий.

И если бы Цветаева дожила до семидесятых годов, как Ахматова, то при ее эгоизме и эгострастии она вряд ли была бы так сильно ранена прошлым, как, допустим, та же самая Надежда Яковлевна Мандельштам. И она не стала бы совершать подвиг по сохранению памяти об убитом муже, не посвятила бы всю себя диссидентской и по-настоящему героической работе. Она для этого слишком любила падать в себя. Она не была героем в социальном смысле.

И вряд ли бы Цветаева стала сильно обеспокоенной собственной царственностью второй Ахматовой (которую в конце жизни интересовало, судя по всему, только одно: как она войдет в историю литературы ХХ века и что нужно сделать, чтобы вошла так, как она, Ахматова, хотела бы). Цветаева слишком была для этого легкомысленна.

…Почему-то мне кажется, что Цветаева, если бы она смогла переломить свою женскую судьбу, показала бы нам (протянула на ладони) на закате своей жизни совершенно несвойственный русской литературе опыт просветленной старости.

И это было бы — беспрецедентно.

Потому что кто — кроме нее — смог бы вернуться, как бы описав круг, в счастливое время детства и юности? Вернуться в свое олимпийское эгоистическое всеприятие? Стать этаким Гёте в юбке?

И ее судьба была бы совершенно ослепительной: вся ее жизнь с таким веселым и легкомысленным началом, с такой ломаной, надрывной серединой и с таким буддийским концом.

Но этого не произошло.

…31 августа 1941 года Марина Цветаева повесилась в Елабуге, в сенях избы на улице Ворошилова. В ее переднике были найдены три записки. Все три