Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

предлагали выменять свободу на осведомительство, отправляя в лагерь. «Не хочу», — говорила она всему миру, когда по ней прошли катком репрессий, отняв половину жизни. «Не хочу», — говорила она — и выиграла.)

И вот это — уже свое — «не хочу» «первая» Цветаева, по-моему, долгое время несла в мир весело и осмысленно. И трудно объяснить, когда (не справившись то ли с уходящей женской жизнью, то ли с социальными катастрофами, то ли со своим своеволием, то ли со всем сразу) «вторая» Цветаева превратила легкое пушкинское «не хочу» в лишенный объема упрек. Как будто не вытянула это свое «не хочу». Переделала в «нет, хочу и отдайте».

А может, она просто «разрешила» это себе? Имея на это право, как и любой из нас, когда мы начинаем топать ногами на мир и посылать его в Европу и в почечуй. Как бы то ни было — в любом случае так началась «вторая» Цветаева. Которая и сделала себя «вторую» признанно гениальной.

Жаль, что мы не увидели еще и «третью». Которую мы могли бы назвать уже «великой». (Впрочем, какое ей дело, как мы ее назовем? И какое дело нам, как нас назовут после смерти? Жаль ведь не отсутствующих названий. Жаль неосуществленного опыта, который нам мог бы помочь. Но и здесь нечего поскуливать — значит, мы это сможем попробовать сделать сами.)

         Знаю, умру на заре! На которой из двух,

         Вместе с которой из двух — не решить по заказу!

         Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!

         Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

         Пляшущим шагом прошла по земле! — Неба дочь!

         С полным передником роз! — Ни ростка не наруша!

         Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь

         Бог не пошлет по мою лебединую душу!

         Нежной рукой отведя нецелованный крест,

         В щедрое небо рванусь за последним приветом.

         Прорезь зари — и ответной улыбки прорез…

         — Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

1920

3

Нет смысла отрицать: канва жизни Цветаевой после революции была действительно конфликтной и сложной (правда, это была история не только лично Цветаевой, но и всего народа, хотя понятно, что Цветаевой было от этого всего не легче): голод и неустроенность послереволюционного быта, смерть младшей дочери Ирины (впрочем, здесь тоже было много непонятного, так как есть свидетельство, что Цветаева специфически относилась к своим материнским обязанностям и почти не приезжала в тот приют, где Ирина и умерла, — иными словами, отношение Марины Ивановны к младшей дочери вообще вызывает много вопросов), отъезд из России.

Но и во время эмиграции жизнь не смогла наладиться, были обычные для эмигрантов проблемы с работой, возникали конфликты с местными литераторами, апофеозом же был скандал вокруг ее мужа Сергея Эфрона, когда выяснилось, что он работал на НКВД. И, по мнению многих исследователей ее жизни, именно этот скандал и вынудил Цветаеву вернуться.

…С другой стороны, это была общая судьба, и никто в это время не мог похвастаться стабильностью и легкостью бытия. Это я говорю не к тому, чтоб в чем-то упрекнуть Цветаеву, а чтобы высветить мне очевидную историю ее жизни.

«Русскому страданию я всегда предпочту гётевскую радость», — говорила Цветаева. И конечно, это слова героя, воина, человека, способного преодолеть свою жизнь, стать очищенным.

Другой вопрос, что весь корпус текстов, пришедшийся на эмиграцию, эти слова ее не подтверждает. Дело не в том, как тяжела была жизнь или ужасна (вспомним того же Мандельштама, который перенес, конечно, больше, чем Цветаева, и сгинул в лагере, но в его стихах воронежского периода, когда он испытывал серьезные проблемы с властью, не говоря уже о животном страхе, его охватившем, просвечивает поразительное приятие жизни), а в том, какое художественное осмысление эта жизнь получает в стихах. Ведь стих — это совершеннейший, очищенный остаток твоей жизни. Труд даже не души, а того, что больше души. Но Цветаева, так любившая все составляющие этого слова — душа, о душе, для души (в том числе и греческую Психею), тем не менее продемонстрировала в стихах именно обиду этой души. И на что? На то, что не любили? Но разве на это можно обидеться? Особенно когда твоя душа безмерна? Обижается ведь в нас совсем другой орган, а не эта вздорная ересь (он у каждого свой: язык, голова, желудок, низ живота). Ну тогда давайте так его и назовем.

Причем тут «Псише»? А если причем, то это уже, конечно, некая половинчатая правда. Игра в одну лузу. И если посмотреть ее — даже некоторые лучшие — стихи эмигрантского периода, то эту игру в одну лузу читатель и увидит. Ибо главное слово, которое можно использовать для определения ее умонастроения и отношения к миру в этот период, это «упрек».

                      В себя, в единоличье чувств.

                      Камчатским медведем без льдины

                      Где не ужиться (и не тщусь!),

                      Где унижаться — мне едино.

                      Не обольщусь и языком

                      Родным, его призывом млечным.

                      Мне безразлично, на каком

                      Непонимаемой быть встречным!

(Из стихотворения «Тоска по родине!..», 1934)

Или вот еще более показательно… Следующее стихотворение, на котором это поэтическое тоскование особенно видно, как раз шедевром не является (в отличие от только что процитированной «Тоски по Родине»). Героиня (впрочем, что это за ерунда, нет тут никакой героини, это сама Цветаева, я вообще не верю в лирических героев у поэтов XX–XXI века) устраивает странную и несправедливую разборку с человеком, к которому, по-видимому, испытывала какие-то чувства, но который, как и все предыдущие (и это тоже не случайно), оказывается пошляком. А, собственно, с чего? С того, что он имел неосторожность сравнить пейзаж с гастрономической вещью?

Но мы отлично помним, как то же самое любили делать, например, Набоков или, что уже гораздо ближе Цветаевой, тот же Мандельштам, когда сравнивал в «Путешествии в Армению» человеческое зрение с лайковой перчаткой (кстати, его за это упрекали в том же сталинском «Московском комсомольце»: неприятная, показательная параллель для Цветаевой, обращающей схожий упрек безымянному несостоявшемуся возлюбленному):

         И какое-то дерево облаком целым —

         — Сновиденный, на нас устремленный обвал…

         «Как цветная капуста под соусом белым!» —

         Улыбнувшись приятно, мой спутник сказал.

         Этим словом — куда громовее, чем громом

         Пораженная, прямо сраженная в грудь:

         — С мародером, с вором,