Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

(Из «Поэмы Конца», 1924)

«Поэма Конца» вообще устроена таким образом, что все начинает там работать на настоящую честность. Бо́льшая часть поэмы построена как диалог. То есть реплики в диалоге следуют одна за другой, и уже невозможно определить, кто говорит — мужчина или женщина. Хотя, конечно, эта оппозиция Цветаевой: мужчина — не герой, который ищет легких путей (читай, обыденных) в любви, и женщина, которая строит дом на горе (читай, в своем сердце), — сохраняется. Но этот сплавленный сгусток любовного прощального разговора, разбитый на реплики, иногда дает удивительный эффект: мы действительно слышим две реальные правды, и никому авторским своеволием не дается фора. То есть мы оказываемся в эпицентре настоящего любовного поединка, который никто не выиграет. И мир в поэме становится похожим на правду. А правда в поддавки не играет.

                     ..Движение губ ловлю.

                      И знаю — не скажет первым.

                      — Не любите? — Нет, люблю.

                      — Не любите! — Но истерзан,

                      Но выпит, но изведен.

                      (Орлом озирая местность):

                      — Помилуйте, это — дом?

                      — Дом в сердце моем. — Словесность!

                      Любовь — это плоть и кровь.

                      Цвет, собственной кровью полит.

                      Вы думаете, любовь —

                      Беседовать через столик?

                      Часочек — и по домам?

                      Как те господа и дамы?

                      Любовь, это значит…

                       — Храм?

                      Дитя, замените шрамом

                      На шраме! — Под взглядом слуг

                      И бражников? (Я, без звука:

                      «Любовь — это значит лук

                      Натянутый — лук: разлука».)

                      — Любовь, это значит — связь.

                      Всё врозь у нас: рты и жизни.

                      (Просила ж тебя: не сглазь!

                      В тот час, в сокровенный, ближний,

                      Тот час на верху горы

                      И страсти. Memento — паром:

                      Любовь — это все дары

                      В костер, — и всегда — задаром!)

                      Рта раковинная щель

                      Бледна. Не усмешка — опись.

                      — И прежде всего одна

                      Постель.

                       — Вы хотели пропасть

                      Сказать? — Барабанный бой

                      Перстов. — Не горами двигать!

                      Любовь, это значит…

                       — Мой.

                      Я вас понимаю. Вывод?

Самое интересное, что в «Поэме Конца» нет места тому, что через некоторое время опять повторится в жизни Цветаевой (а подобные ситуации у нее повторялись с завидным постоянством): имеются в виду ее эпистолярные отношения со Штейгером. Вместо Штейгера можно было поставить любое имя. Как и большинству мужчин, в которых она была влюблена, она тоже написала туберкулезному юноше пространные письма и целый цикл стихов (в случае Штейгера это «Стихи к сироте»). Невнимание к людям и, по большому счету, не-любовь к источнику любовной горячки всегда заставляла Цветаеву все об адресате придумывать, обрушивая на него шквал высоких и поэтически усложненных признаний. Любому реальному человеку через некоторое время это становилось неприятно. А кому понравится, когда с тобой разговаривают как с тряпичной куклой, пусть даже эти тряпки на самом деле атлас и парча, расшитые настоящим золотом?

В этом смысле поведение таких людей, как Цветаева, очень напоминает поведение маньяков: ведь маньяк на самом деле любит свою жертву. Только если она не соответствует его представлениям о покорности, об ожиданиях его, мечтах о дальнейшей жизни, то тогда он отрывает и ручки и ножки у этого бедного адресата или делает еще какую-нибудь «операцию». Ведь он его на самом деле «любил».

Точно так же поступает и Цветаева.

Однако Штейгер (поэтому в пример тут и приведен именно он) все-таки ей отвечает, причем уважительно:

…В первом же моем письме на шестнадцати страницах — постарался Вам сказать о себе все, ничем не приукрашивая, чтоб Вы сразу знали, с кем имеете дело, и чтобы Вас избавить от иллюзии и в будущем — от боли, —

пишет Штейгер Цветаевой после того, как та обрушила на него лавину своего презрения, осознав с запозданием, что ему нужно совсем другое, а не то, что она за него придумала.

…В моих письмах Вы читали лишь то, что хотели читать. Вы так сильны и богаты, что людей, которых Вы встречаете, Вы пересоздаете для себя по-своему, а когда их подлинное, настоящее прорывается, — Вы поражаетесь ничтожеству тех, на ком только что лежал Ваш отблеск, — потому что больше он на них не лежит.

Нельзя не восхититься достойной интонацией Штейгера, но дела это не меняет. И хотя понятно, что эгоцентризм поэта — это необходимая ситуация, в которой могут рождаться стихи (а что было в реальности, как почва для их создания, это не наше дело), но вся проблема в том, что в каких-то стихах Цветаевой этот гумус, на котором стихи росли, прорывается в сами стихи, все собой заполняя, а в каких-то — остается там, где ему и положено быть, — внизу.

И если в достаточном количестве стихотворений мы становимся свидетелями того, что преображение все-таки не состоялось, то, к счастью, «Поэма Конца» — абсолютный шедевр Цветаевой. Как сказал про него Борис Пастернак: «Мглистый кусок ночной Праги», который он носил в кармане весь 1926 год. И который носим теперь мы.

                     ..Последний гвоздь

                      Вбит. Винт, ибо гроб свинцовый.

                      — Последнейшая из просьб.

                      — Прошу. — Никогда ни слова

                      О нас… никому из… ну…

                      Последующих. (С носилок

                      Так раненые — в весну!)

                      — О том же и вас просила б.

                      Колечко на память дать?

                      — Нет. — Взгляд, широко́-разверстый,

                      Отсутствует. (Как печать

                      На сердце твое, как перстень

                      На руку твою… Без сцен!

                      Съем.) Вкрадчивое и тише:

                      — Но книгу тебе? — Как всем?

                      — Нет, вовсе их не пишите.

                      Книг…

Это очень честная история. И даже последняя фраза из этого фрагмента («Нет, вовсе их не пишите. Книг») — как раз высокая самоирония Цветаевой, пусть и отданная в реплики другому человеку.

Та же самая честность есть и в стихотворении без названия, по первой строчке: «В мыслях об ином, инаком…» Оно короткое. И как бы продолжающее тему из стихотворения «Сад», в котором поэт просит дать ему для покоя единственного, чего он хочет: сад и только. И даже Того,