Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

              И ты откажешь перлу всех любовниц

              Во имя той — костей.

…Когда уже не пахло ни дымом, ни пылью, а зелень была уже вполне бабья, тяжелая, загустевшая, — в общем, летом — ночью ко мне в комнату залетел черный мясистый жук. Он плотно шлепнулся на подоконник и был живым и толстым.

Из соображений общей его отвратительности и какого-то насмешливого настроения я (чтоб не прикасаться руками) поддел его твердой бумагой (разорванным блоком от сигарет), а потом накрыл хрустальной вазой (еще из покойной бабушки запасов).

Жук гудел в перевернутой вазе, стукался в ребристое стекло, мычал.

— Вот и сдохнешь здесь, — членораздельно сказал я в ночной тишине радостным голосом.

И тут же сразу подумал: «Вот так и меня когда-то запрут».

…Так что жука я выпустил.

И он — так и не узнавший, что ему было уготовано в его хрустальном гробу, — улетел в ночь, мерно жужжа, как предельно уменьшенный бомбовоз.

И уже никогда не вернется.

Жизнь без автокорректора

Как я мог это пропустить, непонятно, но так случилось. Ссылку на этот текст моя питерская знакомая повесила в Фейсбуке уже года три назад, но я увидел только сейчас (социальные сети владеют тайной морских чудовищ: вдруг раздвинется морская гладь, и на поверхности мелькнут перламутровая голова и шея морского змея — вот он скользнул тяжелым брюхом, синяя тьма воды расступилась, лови его в прыгающий телефон скорей, ах, нет, не успел — синий чешуйчатый хвост уже ушел под воду, только бурлит все кругом).

Это дневник Евгении Ярославской-Маркон, которая писала его в карцере, куда была посажена за нападение на начальника Соловецкого лагеря Успенского после того, как узнала, что ее муж Александр Ярославский расстрелян. Она кинула в начальника камень, но попала не в голову, а в грудь.

Сорок страниц автобиографии Евгения Исааковна Ярославская-Маркон писала, отлично зная, что их прочтут только сами огэпэушники. Там прямо в тексте есть эти ненавидящие скобки:

Еще предупреждаю, что пишу эту автобиографию не для вас, следственных органов (если бы она только для вас нужна была, то я бы ее вообще писать не стала!..)

Ненависть была взаимной. Сам Успенский принял участие в расстреле.

Сохранился рассказ Аркадия Ивановича Мыслицына, бывшего чекиста, охранника, самого потом посаженного по контрреволюционной статье, как этот расстрел был произведен. Расстрел был массовым, назначен у притвора бывшей церкви. Сперва ждали своей участи только мужики со связанными за спиной руками. И хотели бы перекреститься, да нельзя: «Не терпит антихрист креста, руки вяжет. Крестись, братья, умом».

А потом приволокли туда и визжащую в ярости женщину. Это как раз и была Евгения Маркон-Ярославская. Контраст с покорными угрюмыми мужиками поразителен. Она даже успела крикнуть Успенскому, чтоб тот ее развязал, пятясь к нему задом, как будто действительно ждала, что он развяжет ей руки; потом, не обрывая истерику, резко повернулась и плюнула ему перед смертью в лицо.

Если знать, что эта женщина — калека, что у нее нет ступней и она сейчас прыгает перед начальником лагеря на протезах, то картина выходит совсем макабрическая.

Мы привыкли иметь дело в литературе о красном терроре с жертвами, но Евгения Маркон совсем не жертва. Она асоциальный бунтарь, дикий, сумасшедший цветок, ведьма мщенья.

Еще когда она с мужем выезжает в 1926 году за границу (это, конечно, сильно поражает: вот так взяли и поехали), чтобы читать там антирелигиозные лекции и делать доклады о жизни в Советской России. Больше всего во Франции (туда они перебрались из Германии нелегально: не было у них в паспорте французской визы) ее интересует криминальный и полукриминальный мир. Не Лувр, не Елисейские поля, а карманники, бездомные и проститутки.

Пока Ярославский тосковал по Советской родине, я, лично, спешила изучать жизнь Парижа (а когда были мы в Берлине, то — Берлина), причем главным образом определенную сторону этой жизни: — ночлежные дома, кабаки, преступный мир, проституцию… (Недаром Ярославский еще в России говорил мне: — «Стоит мне на минуточку оставить тебя одну посидеть где-нибудь в скверике, и я могу быть уверен, что, вернувшись, застану тебя в обществе проституток или карманников!..»)

Когда они вернулись на родину («меня расстреляют» — все время повторяет ее муж, но тем не менее в Россию едет) и мужа действительно арестовывают, она уходит от тетки, у которой жила в Москве, — и начинает свою жизнь воровки и бродяжки. Это принципиальное решение, таково ее влечение, ей так хочется.

Она торгует цветами, газетами, спит в парке Сокольники, уносит чемоданы из-под носа у зазевавшихся пассажиров на Курском, ночует в подвалах и на чердаках.

Это просто какой-то Жан Жене, только на русский лад. Такая же тяга к деклассированным элементам, желание жить на дне. У них и разница в годах рождения всего восемь лет: Евгения родилась в семье профессора-гебраиста И.Ю. Маркона 14 мая 1902 года, а Жан Жене родился в Париже 19 декабря 1910-го.

Обиженный на обвинение в воровстве, которого десятилетний Жан Жене не совершал, он, руководствуясь цветочной причудливой логикой, и на самом деле решает стать вором.

Я решил отрицать мир, который отрицал меня.

Ну что можно сказать? Мир отрицает Жене куда успешнее: за многочисленные кражи он в пятнадцатилетнем возрасте попал в колонию для несовершеннолетних, которую опишет в своем легендарном романе 1946 года «Чудо о розе». Для того чтобы вырваться из заключения, восемнадцатилетний Жан запишется на службу в Иностранный легион, но вскоре дезертирует, прихватив заодно личные вещи одного из офицеров, после чего станет бродягой.

Евгения Исааковна и есть наш Жан Жене, только в женском варианте. Плюс антисоветский пыл — самому-то Жану Жене было плевать на политику, его интересовала только плоть и любовь.

Предупреждаю: — не удивляйтесь и не смущайтесь моей откровенностью. Я вообще убеждена, что откровенность всегда выгодна человеку.<..> Я еще в детстве всегда думала — как бы хорошо, если бы я сама, да и все остальные люди — были прозрачные, ну, как стеклянные все равно, и сквозь стеклянную коробочку насквозь были бы видны все наши мысли, желания, истинные мотивы наших поступков; тогда всякий видел бы другого так, как тот думает сам о себе; а ведь любой из нас о себе далеко не плохо думает!..

Вы помните, что Евгения Маркон была калекой?

В 1923 году, в марте, когда она прожила со своим мужем всего три месяца, она попала под поезд, и ей пришлось ампутировать ступни обеих ног.

Кажется, какая трагедия (и где это