Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

прозу?» «О-о-о-о, — говорит один участник. — Конечно, стихи, сел — и поехало само, а проза — совсем другое дело». «О-о-о-о, — перебивает другой участник. — Прозу-то легко, сел — и вперед, а вот стихи…» Мне тяжелее со стихами: плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги — по большому счету, не предлоги.

Я сказал выше, что Горалик — это человек-антикапслок. Но получается, что нет: «…плотность текста выше, вес слова больше. Даже и предлоги — по большому счету, не предлоги». То есть, получается, каждый текст Линор целиком написан большими буквами. Хотя на самом деле она принципиально пишет маленькими. Даже иногда величину заглавных убирает. Впрочем, хватит о Горалик. Пусть идет пожарит оладьи или котлеты. Теперь — мой звездный час. Я же тоже небесная пчела.

Дмитрию Воденникову

                   Ему ермоловскую хочется спину

                   Или среди города поднять воротник,

                   Зима ушла, но так зацепила,

                   Что все свое оставила с ним.

                   В снегу лежит дорожка трамвая:

                   Скользил без палок, спокойный шаг.

                   Я тоже двигался, не всплывая,

                   Никто из публики мне не мешал.

                   Нервов клубок, механизм кулисный —

                   Просто коробка над потолком,

                   Ведь ты рисуешь отменные листья,

                   Они хрустят и едут верхом.

                   А кто-то из тысячадевятисотых

                   Будет смотреть и делить пополам.

                   Господи, вот свинцовые соты,

                   Я лучшая в мире цветная пчела.

Это Николай Звягинцев. Он мыслит пропусками. У Горалик есть, конечно, странность в тексте, но она почти всегда не логическая. Горалик — рассказчик. Звягинцев же никогда не проясняет смысл связи между событиями и даже строчками. Он просто говорит: так должно быть и никак иначе. И нам Звягинцеву приходится подчиняться.

                   Двери лишатся своих задвижек,

                   Дом уплывет на своих мышах.

                   Еще бы ангел в зеленой жиже

                   Дал посмотреть, как ты хороша.

                   Сначала на зеркало капнет пена,

                   Потом сверкнет неизвестно где.

                   Там перед церковью пять ступеней,

                   Твоя душа в соленой воде

                   Желала себе молочные ноги,

                   Закрыла глаза и сочла до ста

                   В предчувствии легкого шва двойного,

                   Сухого дна на конце шеста.

Впрочем, бог с ним, и со Звягинцевым. Пусть идет что-нибудь полезное сделает. Для общества. Мы же поговорим о насущном. О том, как замерзает все вокруг. Ибо даже к цветной пчеле — пусть и самой лучшей в мире — все равно рано или поздно приходит зима. И, как будто почувствовав это, мне мой астролог присылает свой новый прогноз:

В период с 3 января по 20 января ваша душа подвергнется своеобразной заморозке… —

пишет он, а я думаю: вот оно, звягинцевское, обещанное: «зима ушла, но так зацепила, что все свое оставила с ним».

Вы будете спокойно смотреть на то, что раньше выбило бы вас из седла. Этот период вы проживете с анестезией, как бы выпрыгнув из своего эго, наблюдая за своей жизнью со стороны, без страха и огорчения фиксируя все происходящее, как видеорегистратор.

Вот я и регистрирую.

Например, тот факт, что, когда ты точно знаешь, что твоя собака давно сошла с ума и уже ничем тебя не удивит, у нее всегда почему-то открывается второе дыхание.

Вчера проснулся на рассвете, потому что услышал, как Чуня ходит по кухне. (Ей вообще-то это не свойственно: она спит рядом со мной до упора.)

«Может, у нее понос?» — подумал я. И пошел проверить лоток. Нет.

«Может, она залезла в помойку?» — предположил я. И пошел проверить помойку. Помойка стояла нетронутая.

«Может, она нашла дыру во времени? И уходила в иные миры?» — закралась ко мне и такая мысль.

Но дыра во времени пульсировала на месте (рядом со шкафчиком), и Чуня там явно не была.

— Чуня? — спросил я Жозефину Тауровну. — Зачем ты сюда ходила?

— Не Ваше дело, — сказала она.

Вопрос: можно ли писать стихи после того, как твоя собака окончательно сошла с ума и считает, что она добывает небесный мед, а ты всего лишь рабочая пчела, которая должна кормить ее и защищать?

Ответ: можно-можно.

Я человек-ангел

Проснешься уже в пятый раз за неделю в пять утра. Что ж тебе не спится, ангел? Сам себя спросишь. Сам себе и ответишь. Может, я перелетный ангел? Может, мне надо в теплые края?

И точно. Лети, лети, ничего тебя тут уже не держит. Над темным домом (только-только стали зажигать редкие окна), над старинным больничным садом, над парком и дальше, дальше — над золотой, в огнях, магистралью, над сияющей в темноте драгоценной сетью города — все выше, выше.

Но тут собачка цепляется, надо покормить. Сперва лоток. Потом надо же ее как-то устроить? Сел, пишешь письмо: «Дорогие земляне, дорогая Юля, соседи и прочие! Не оставьте сироту без присмотра…»

Потом передумал: ладно, собачку с собой возьму. Будет собачкой ангела. Ангелической собачкой. А что?

С собачкой надо брать корм; кстати, туда же и лекарства. Собачка, конечно, ангелическая, но кто ее будет там, над магистралью, в лучах и темнотах лечить? Пушкин? Ну и смену белья надо прихватить. И вот этот свитер. Джинсы только эти налезут (растолстел), но зато вот эта рубашечка очень мне к лицу.

Прихватил и рубашечку. В баул пошли: новые носочки, водолазка, уже пятая смена белья, курточка, зимнее пальто — нет, зимнее пальто я на себя надену, а то вдруг застудишься; там в высотах, конечно, хорошо, но неровен час продует, к тому же возраст. Баул стоит растолстевший, как ты сам, в лоукостер такой бы не пустили, давай доплачивай. Безобразие! С ангела за перевес брать. Я буду жаловаться!

Все взял, все свое захватил. Теплые вещи, чемоданы, джинсы, тряпочки, рубашки. Собаку взял, бабушкину мебель, некоторых людей. Сидишь теперь дома на кухне, на улице рассвело, дети в школу пошли, пьешь чай со сдобой, отдуваешься. Маслица, маслица побольше. Скушай вторую булочку?

Прощай, бывший ангел. Теплые райские края в который раз обойдутся без тебя.

…И вот теперь у тебя за окном вечная наша зима, утро, синие сумерки. Из окна видно, как дети гуськом, не торжествуя, понуро идут в школу. Плетутся шагом как-нибудь, так сказать.

Это жизнь, дети. Там, в этой жизни, вас ждут знания. Правда, никто вам не сказал, что эти знания в жизни вряд ли пригодятся: вот я изучал геометрию