Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Он сонно следил, как хлопья снега, серебряные и темные, косо летели в свете от фонаря. Настало время и ему начать свой путь к закату. Да, газеты были правы: снег шел по всей Ирландии. Он ложился повсюду — на темной центральной равнине, на лысых холмах, ложился мягко на Алленских болотах и летел дальше, к западу, мягко ложась на темные мятежные волны Шаннона.

Снег шел над одиноким кладбищем на холме, где лежал Майкл Фюрей. Снег густо намело на покосившиеся кресты, на памятники, на прутья невысокой ограды, на голые кусты терна. Его душа медленно меркла под шелест снега, и снег легко ложился по всему миру, приближая последний час, ложился легко на живых и мертвых.

Это же Бог нас просто тертым белым сыром присыпал, не жалея. (Кстати, ни сыра, ни нас.) Возьми нас, Боже, оборви с нас лепестки и отдели от них белую часть, затем истолки в ступке. Добавь к толченым лепесткам полтора циата гарума и пропусти через сито. И так далее и так далее, по рецепту. Когда блюдо будет готово, посыпь ты нас белым-белым снегом и не забудь про нас.

Господи Боже ты мой, помилуй мя.

Мед поэзии

Вокруг поэта, пишет мне мой приятель, выстроена вся жизнь улья. Поэта кормят другие рабочие пчелы, «пчелы-солдаты охраняют ваш покой».

— Интересненько, — говорю я. — Где вы это прочитали?

— Я эту мысль сам додумал, — говорит он.

Поэт источает магнетические вибрации, которые не могут чувствовать другие. У них есть почки, желудки, гениталии, но этой тонкой антенны, ангельского волоска, который выпускает висящее вверх тормашками тело поэта и на котором держится, как на молитве, связь улья и неба, — такого волоска нет. По ниточке, как по проводу, бежит сигнал, ниточка трепещет, грозит оборваться на критически сильных колебаниях, а поэт ловит сигнал пупком. И сам начинает вибрировать, сокращаться в муках спазмов, и эти колебания приманивают новых пчел. Это небесный мед, которым никогда не насытиться до рвоты.

Мне так понравилось это выражение «небесный мед», что я сразу понял, что сделаю его названием. Но потом все-таки назвал по-другому.

     Жалко тихого дурака, жалко громкого дурака, —

     у последнего бивуака

     мы им щедро плеснем пивка.

     Жалко умного подлеца, жалко глупого подлеца, —

     у последнего бивуака

     пусть от пуза пожрут мясца.

     Жалко подлого крикуна, жалко честного крикуна, —

     у последнего бивуака

     поднесем им по три блина.

     — До свидания, повара, — наши добрые повара,

     наши умные,

     наши честные,

     наши тихие повара!

Горалик — один из самых сильных поэтов нашего времени. (Я все время путаюсь в этих «одна» или «один» в приложении к женщинам-поэтам. Поэтому даже, грешным делом, иногда склоняюсь к пользе феминитивов, хотя звучат они пока, конечно, чудовищно.)

Кстати, про феминитивы. Из интервью Линор интернет-газете «Реальное время»:

— Сейчас много споров вызывают феминитивы — «авторка», «докторка» и прочие. Как вы к ним относитесь? — спрашивает ее журналист.

— Пока что я их не использую, но не удивлюсь, если сама не замечу, как они начнут появляться в моей речи, — отвечает Линор Горалик, — я по натуре дескриптивист, меня страшно интересует живая жизнь языка, и я вижу, как постепенно феминитивы из маркера радикальной позиции превращаются в разновидность языковой нормы. Это захватывающе интересно наблюдать (я считаю, что мне повезло стать свидетелем такого поразительного языкового явления), и мне кажется, что история феминитивов только начинается.

Это хорошая черта — видеть точку роста даже там, где это сперва принимает смешные и даже глупые формы. Линор умеет видеть точку роста.

А. Барашу

     Как можно писать стихи после четырнадцатого января

     1942 года?

     После 6 февраля 43-го? После 11 марта 1952-го?

     Как можно писать стихи после 22 июня 1917-го?

     После июля 1917-го? После марта 1984-го?

     Как можно писать стихи после 6 ноября 1974 года,

     11 сентября 1965 года, 1 августа 1902-го,

     9 мая 1912-го?

     Как можно писать стихи после 26-го числа прошлого

     месяца?

     После 10 июня прошлого года? После 12 июня?

     После 14 декабря 1922 года?

     После этого четверга?

     После того, что случилось сегодня в три?

     Ужасней, наверное, было только первое ноября 1972 года.

     Только 12-е апреля семьдесят третьего было, возможно,

     еще страшнее.

     Или шестое августа 86-го. 4 сентября 1913-го.

     Или, скажем, двадцать пятое июля 1933 года.

     Или двадцать шестое.

     Кто-то наверняка упал с передвижной лестницы

     в библиотеке,

     сломал позвоночник, никогда не сможет двигаться.

     Кто-то, наверное, погиб,

     по ошибке подорвав себя вместе с заложниками.

     У кого-то, скорее всего, ребенок побежал за мороженым,

     буквально за два квартала,

     и никогда не вернулся.

     Нет, буквально за угол. Нет, буквально в соседний дом.

     Нет, вернулся восемнадцать лет спустя, 25 марта.

     Или двенадцать лет назад, 24 ноября, в 15:00.

     Умер 26-го числа прошлого месяца.

     Написал одно-единственное стихотворение,

     очень плохое.

Горалик, как пчела, склеивает текст. Линор занята. Иногда кажется, что она пишет вообще всегда. Человек-клавиша, человек-сложносочиненное-предложение, человек-антикапслок.

Интересно, она способна приготовить нормальный человеческий обед (первое, второе, компот)? Или все человеческое, обыкновенное, наше ей недоступно? (Рядом с поэтом-пчелой всегда есть рабочие пчелы, которые кормят его, поят — последнее особенно актуально, иногда помогают убрать квартиру.)

Моя любимая история про Ахматову — как раз про это. По очередной благоуханной легенде, Анна Андреевна была совершенно беспомощна в быту: этого не умеет, того не может — но однажды, кажется при Чуковской, встала с постели и лихо нажарила то ли котлет, то ли оладий (за точность блюда не поручусь). «Так вы и это умеете!» — воскликнула то ли Чуковская, то ли еще кто. «Я все умею, — сказала Ахматова. — Это просто чистое зловредство с моей стороны».

Мы так и думали.

Жужжите, жужжите, рабочие пчелы. Стройте свои ряды, пчелы-солдаты. Мы соберем для вас небесный мед.

Он, кстати, не так уж легко добывается.

Из еще одного интервью Линор сайту COLTA.RU:

Мне стихи вообще даются тяжело и неприятно. Я помню, как в Красноярске говорила в формате… ну, скажем, ток-шоу с двумя участниками проекта «Частные лица»: Полиной Барсковой и Димой Даниловым. Из зала спросили: «Что легче писать, стихи или