Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

как нам забыть его «Пусть роза сорвана — она еще цветет, пусть арфа сломана — аккорд еще рыдает!». Понятно, что все это ни в какие ворота: и роза, и арфа, и «рыдает», — но ведь помнится же.)

Никак не названный Бурениным, но отлично угадываемый, Надсон предстает в его текстах «мнимо недугующим паразитом», который притворяется больным и умирающим, потому что хочет жить за счет частной благотворительности. Про благотворительность было особенно нехорошо: тут Буренин намекал на бескорыстную заботу одной из почитательниц о смертельно больном сочинителе. Не забыто (до кучи) и еврейское происхождение Надсона. В одном из памфлетов Надсон выводится под видом еврейского рифмоплета Чижика, чью животную страсть удовлетворяет грубая перезрелая матрона. Снова нехорошо.

Надсон очень нервничает. Собирается даже ехать в Санкт-Петербург, чтобы устроить суд чести. Но друзья ему не позволяют. Да и куда ему ехать: он харкает кровью. Еще и рука отнялась.

              Умер от чахотки, умер одиноко,

              Как и жил на свете, — круглым сиротою;

              Тяжело вздохнул, задумался глубоко

              И угас, прильнув к подушке головою.

              Кое-кто о нем припомнил… отыскались

              Старые друзья… его похоронили

              Бедно, но тепло, тепло с ним попрощались,

              Молча разошлись — и вскоре позабыли.

Сколько многоточий!

Владимир Короленко напишет потом в одном письме:

Того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в свое время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их.

…Немного в сторону. Травля — вообще самая распространенная (хотел сказать — русская, но это неправда) общечеловеческая забава. Много в нас еще от злых, скалящих зубы (улыбка — это же и есть оскал, ничего больше) обезьян.

Совсем в другое время — и когда травля была поопасней надсоновской, и когда люди пропадали пачками — один человек сам решил исчезнуть.

Был такой советский писатель — Леонид Добычин. На одном из собраний в 1936 году, где «прорабатывались» формалисты и где ему тоже досталось («позорно», «подражание Джойсу», «Добычин — наш ленинградский грех»), после того как ему предоставили слово (он поднялся, обвел всех взглядом и сказал: «К сожалению, с тем, что здесь было сказано, я не могу согласиться»), Добычин вышел из зала и навсегда исчез. Как в воду канул. Есть версия, что именно туда он и канул: утопился в одном из каналов.

Но вернемся к Надсону. Позже его врач напишет (это будет открытое письмо), что смертельный удар по нервной системе Надсона был нанесен статьей Буренина от 12 декабря 1886 года:

…Он впал в необычайное раздражение, страшно волновался, говорил: «Это уж слишком гнусно, этого оставить так нельзя», и хотел тотчас же ехать в Петербург… Я уверен, что умерший безвременно Надсон, несмотря на безнадежность болезни, мог бы прожить, по меньшей мере, до весны или даже осени, если бы вышеупомянутый фельетон г. Буренина не был напечатан.

…Кружат, кружат бесы, то веник сопрут, то в окно темным сморщенным кулачком постучат: никакой серп, воткнутый в порожек, никакой топор, вбитый туда же, не помогают.

У Власа Дорошевича, известного театрального критика и фельетониста рубежа веков, была такая «пьеска», «колоночка» (хотя, наверное, самого термина «колонка» еще не существовало), где «в кандальном отделении “Нового времени”, в подвальном этаже, живет старый, похожий на затравленного волка, противный человек, с погасшими глазами, с болезненным, землистым лицом, с рыжими полуседыми волосами, с холодными, как лягушка, руками».

Это старый палач Буренин. Сахалинская знаменитость.

Всеми презираемый, вечно боящийся, оплеванный, избитый, раз в неделю он полон злобного торжества — в день «экзекуций».

Свои мерзкие и жестокие экзекуции он производит по пятницам.

И вот его спрашивают про умученных. И он в общей череде вспоминает, что был у него такой молодой, с длинными волосами, стихи писал. И такие грустные стихи, задушевные. Словно конец свой чувствовал. Глаза еще у этого молодого были большие, мучительные — мученические глаза. Да и чахоткой он болел.

Ну, я его и того… и прикончил…

И снова эти многоточия. Век такой был. Любили их ставить. А по-моему, напрасно. Это разжижает текст. Многоточие хорошо в начале абзаца, когда показывает, что это как будто новое включение, отступление, другая тема. И все, больше нигде. А самым лучшим знаком препинания является точка. Мускулистая, мужская, холодноватая, твердая точка.

Настоящее сердце Блока

Почему-то стало побаливать сердце. Ну, не то чтобы так уж болит-болит, но теперь я его чувствую. Иногда не могу лежать на левой стороне. Приходится переворачиваться на правый бок или вообще на спину. «Гордые люди всегда спят на спине» — где-то я слышал это в отрочестве, запомнил, но спать на спине не могу. Мы не гордые, поэтому переворачиваюсь на живот. А там опять чувствуется сердце. Замкнутый круг.

Интересно, болело ли сердце у Блока? Выясняется: да.

Когда умер отец, у Блока начались первые проблемы с сердцем. Приват-доцент Военно-медицинской академии Николай Фёдорович Чигаев даже ставит ему диагноз: «сильнейшая степень неврастении и, возможно, зачатки ипохондрии».

Блок с детства был нервным, плохо засыпал, быстро приходил в детское возбуждение, иногда раздражался, бывал и капризен.

Ну а так вполне здоров. Когда ему было двадцать лет, его мать (вот же она, родительская нервность, неудивительно, что при такой матери Александр Александрович тоже страдал «сильнейшей степенью неврастении») тянет румяного юношу сперва в Бад-Нау-гейм на воды, а потом, там же, к светилу, Владимиру Михайловичу Кернигу, просит его назначить лечение мальчику. (Хорош мальчик — в Советском Союзе он бы уже отслужил.) Врач то ли троллит мать, то ли раздражен на нее (напрасно потратил время): «Грешно́ лечить этого молодого человека».

Молодой человек и правда пышет здоровьем. (Но сердце-то, может, и побаливает уже, чувствуется в груди. К тому же через пять лет — частые простуды, лихорадка, часто поднимается температура. С другой стороны, побаливающее сердце — может, это и невралгия?)

                      Мне сердце режет каждый звук.

                      О, если б кончились страданья,

                      О, если б я от этих мук

                      Ушел в страну воспоминанья!

Это юношеские стихи, плохие, но, может, действительно резало сердце?

…Вообще удивительно, как лечили нервы тогда, в одиннадцатом году. Принимать мышьяк и бром. В лекарстве, разумеется, но все равно. Неудивительно, что к постоянным простудам (уверен, что это были не простуды, а ангины; они тоже, недолеченные, — антибиотика-то еще нет — ведут к осложнениям на сердце; у меня