Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

эту цитату во Франции, в России и в Израиле. Реакции: во Франции — главным образом в диапазоне от «ну и сволочь!» до «он психически болен был, да?»; в Израиле — главным образом в диапазоне от «ну и сволочь же» до «какая же сволочь!» — азиаты, еще сто двадцать лет назад культура вполне средневековая, и потому вполне здравый вопрос о том, да вменяем ли этот человек вообще и не болен ли он, в голову обычно приходит не автоматически; в России — огромный процент реакций: «ну, поэту простительно» и «ну, это же только слова», «мало ли что человек в дневнике напишет», «это же практических применений иметь заведомо не могло».

Или вот еще:

Другой поэт ссылался именно на эту запись, объясняя, как несказанно — и также по-поэтически — радовался нью-йоркской катастрофе 11 сентября 2001 года.

Разговор был нетрезвым.

«Не-е-ет, — сказал я ему, — вот Блок настоящий поэт, а ты нет».

«Это почему?» — заинтересовался тот.

«Потому что, согласись, ты радуешься тому, что там погибли американцы. А Блок радовался тому, что там погибли люди, просто люди. Чувствуешь разницу? Вот она и определяет различие между поэтическим и непоэтическим».

У Блока есть стихотворение 1907 года, называется «Рабочему».

                      Взойдет и всколосится новь,

                      И по весне — для новой нови

                      Прольем ковши их жирной крови,

                      Чтоб зрела новая любовь.

                      <..>

                      И мы подымем их на вилы,

                      Мы в петлях раскачнем тела,

                      Чтоб лопнули на шее жилы,

                      Чтоб кровь проклятая текла.

Тоже вполне себе людоедское. Фраза из чьего-то блога: «Они любят его не за это».

Но интересны в данном случае человеческие реакции, а не Блок.

Справедливости ради, полная цитата из дневника такая:

Гибель Titanic'a, вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан). Бесконечно пусто и тяжело.

То есть на следующий день уже не радовался.

Но Блок не одинок. В дневнике Андрея Тарковского (который, как Бунин, желчный, никого не любящий) есть:

20 января 1980

В пятницу… в Доме кино смотрели картины М. Янчо: «Венгерская рапсодия» и «Аллегро барбаро». Не досмотрели и ушли. Что-то чудовищное — безвкусица, претенциозность, многозначительность. Бездарно и пошло. Какой-то взбесившийся бездарный ученик Параджанова.

21–22 марта, ночь

По телевизору показывали «Гамлета» Козинцева. До чего же это ничтожно! Бедный Григорий Михайлович! Неужели он действительно верил, что сделал нечто стоящее.

19–20 апреля, суббота

Смотрел «Апокалипсис» Копполы. Очень слабый актер в главной роли, ошибочная драматургия. Картина не стоит на ногах. Оживленный комикс.

20 апреля, воскресенье

Пытались с Лорой смотреть в кино фильм В. Аллена «Манхэттен». Ушел после половины. Нудно до безобразия, и страшно необаятельный актер (В.А.), который хочет казаться неотразимым.

6 июня, пятница

На фестивале в Канне было в газетах, что последний фильм Феллини полная катастрофа, а сам он равен нулю. Ужасно. Но это правда, ибо его фильм действительно ничтожен.

22 июня, воскресенье

Смотрел фильм Кассаветиса «Убийство китайского бонзы». Чувствуется рука, конечно, но до слез жалко его.

7 июля, понедельник

Из любопытства читаю Ефремова «Лезвие бритвы». Боже! Неужели ему так никто и не сказал, что он графоман, неужели он так и умер в неведении относительно своей бездарности?!

15 июля, вторник

Вечером (в 16) смотрел «Солярис» в связи с показом в Таормине. Впечатление самое странное. Плохо играют актеры, особенно Гринько. Плохо смонтировано. Надо бы сократить.

21 июля, понедельник

Видел «Рублева». Очень плохо все это. «Солярис», «Руб-лев»… Единственное оправдание мое, что другие снимают даже хуже меня.

Последние две записи, приведенные тут, как-то со всем остальным примиряют. Не только всех остальных не любил, но и себя.

Тогда вся эта желчь о другом: о тоске по недосягаемому. О свирели на мосту, о звезде, о живом океане, который все должен утопить, о надвигающемся айсберге, о нас всех, которые так мучились, так тянулись, ничего не достигли, не уберегли, всё потеряли.

Но жив, жив океан. В нас жив. И это мы помним. И никогда не забудем.

Думая о Блоке, неожиданно помыл окна. Прямо в ноябре. Когда ни один нормальный человек их уже не моет. Помыл, сел и подумал: «Помыть окна в ноябре. Когда уже заморозки, но снег еще не пришел. Как же это круто. Жив, жив еще маленький тихий океан во мне».

Квартира из-за открытых попеременно окон становится как бы сквозной, студеной — чистый скворечник. Не уберег тебя летний бог, не убережет и осенний; скорей-скорей мой, скорей закрывай.

Успел: все помыл, все закрыл, не простудился. Впереди несколько месяцев чистой зимы; сиди в валенках под снегом. Смотри через помытые окна в холодные, равнодушные, вечно-синие небеса.

Письма улиток к Богу

Лет пятнадцать назад я был со своей подругой в одном приморском городке, и к нам из Рима приехала наша приятельница. Тогда я и узнал, что есть такое понятие — «нулевой километр»: какие-то продукты и вина скучно есть и пить вне их родины, причем даже не страны, а региона. Например, то же кьянти. Которое прекрасно в долине Кьянти, а в Риме и Милане становится плоским и невнятным (не говоря уже про Москву).

«Ух как интересно, — сказал я. — Отъедешь на север или на юг, и то, что было вкусным южного на юге или северного на севере, перестанет таким быть?» — «Да».

Оказывается, вкус и почва связаны. Хотя как это действует, непонятно.

«Кто адресат улиток с красивыми раковинами? — спросил меня однажды ютубовский лектор. — Их же в океане или в иле не видно».

Вылезающие со своими раковинами на берег только ночью, для кого они нагромоздили такие извивы на своих домиках, такой перламутр, такой узор?

Оказывается, узор и форма — тоже связаны. И у них тоже есть читатель. Но не мы. Не мы, продающие их на набережных, покупающие их в поездке; не мы, взгромоздившие их на книжный шкаф. Красота функциональна, это только для нас она бывает красотой ради красоты.

«Ух как интересно», — сказал я уже сам себе, потому что ни той подруги, ни той приятельницы в моей жизни уже не было. Потеряли мы свои домики, выковыряли нас специальными тонкими вилками, отправили в рот или в плов.

Но кто же был читателем этих сложных узоров и