Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

25 августа я прочла ему и его матери стихи: «Мне снилось, ты гибнешь в смертельном бою…». Мать не поняла, кому они посвящены, спросила меня, но я уклонилась от ответа. Когда я уходила, он все стоял у открытой двери, провожая и следя за мной. Я спустилась до первой площадки. Тогда он спросил: «Кому вы написали эти стихи?» Я ответила: «Вам». Он наклонил голову: «Это правда».

Судьба Надежды Павлович удивительная.

Когда Блок умер, после своего духовного кризиса, связанного именно с этой смертью, уйдя из литературной жизни, она поедет в монастырь Оптина пустынь и познакомится там с оптинским старцем. Останется при монастыре, будет сперва сотрудницей, потом заведующей Оптинского краеведческого музея. После закрытия монастыря сохранит его архив и библиотеку, передаст все в Библиотеку имени Ленина, станет навещать в заключении отца Сергия Мечёва. Уже в 1974 году, когда времена изменятся, начнет добиваться, чтобы Оптина пустынь получила статус памятника культуры.

В Москве же она жила в переулке, который носил имя Николая Островского. В 1980 году Надежда Павлович умрет, а через одиннадцать лет переулку вернут его прежнее имя: Пречистенский. Но мне интересно: знала ли она, что изначально этот переулок вообще-то назывался Мертвым?

Каково это — жить в Мертвом переулке? И почему Мертвом?

По одной из версий, раньше мертвыми назывались переулки (а таких в Москве было известно несколько), которые по каким-то причинам становились тупиковыми, непроезжими. Пусть так. Но мне нравится представлять этот адрес: «В Москву, в Мертвый переулок, доходный дом № 12, кв. 7».

Кстати, именно в доме № 12 и жил с весны 1930-го по лето 1932-го писатель Николай Островский, в память о котором этот переулок из Пречистенского в 1937 году и был переименован.

Удивительно, что и к нему, Островскому, вторая строфа стихотворения Надежды Павлович про березу тоже подходит. Время было такое — кругом одни герои и гибнущие. (Только «Божья свеча» Островскому, наверное, не понравилась бы.)

                   Ты бился и падал, и снова вставал

                   Под ломкие звоны меча.

                   Над камнем горючим мой ствол просиял,

                   Как белая Божья свеча.

И самое последнее:

                      Под ветром ложатся в степи ковыли

                      И звоном встречают зарю.

                      Я знаю, что насмерть ты бьешься вдали,

                      Что насмерть я в поле горю.

Я бы только заменил в последней строчке «горю» на «стою» (пусть и с потерей точности рифмы). Сразу бы появилась еще более горькая нота. Такое простое, женское, полусолдатское-полубабье, потерянное, одинокое, прощальное.

Мало ли что человек в дневнике напишет

Так странно видеть любимых героев прежних ситкомов на третьестепенных ролях в ситкомах нового времени. Как будто они уже умерли, и ты видишь их в каком-то актерском Аиде.

Странно видеть первого в жизни любимого поэта в роли людоеда. Но потом ты и его поймешь.

Странно понять, что ты можешь переменить ход светил одним усилием воли. Но что с тебя взять? Ты же титан.

Фейсбук подземными течениями (есть наземные — посты, комментарии, а есть подземные — личные сообщения) принес. Чья-то мысль:

Всем известна легенда о том, что Смерть работает в Uber и принимает заказы тех, чье время пришло. А еще рассказывают, будто некий святой отложил уход в нирвану и стал таксовать во благо всех живых существ. Он заводит с пассажирами разговор и привозит их туда, где им действительно следует быть в эту ночь, и берет соразмерную плату: с кого рубль, с кого все оставшееся время.

По-моему, хорошо.

Жизнь ждет у миски. Человек бежит по дорожке больничного сада (я вижу сад из окна, мой дом стоит у старинной больницы). Небо серое, снег белый, кирпич больницы красный, жизнь неизбежна.

Мне написали однажды в наземном течении в Фейсбуке:

А вы знаете такой эпизод, Дима? Когда утонул «Титаник», Блок метался по Петербургу в состоянии крайней ажитации. В то время как многие люди были подавлены таким количеством жертв, он был в совершенном восторге перед силой стихии, поглотившей гигантский корабль, как щепку.

Я помнил об этом, но смутно. Я любил в своем отрочестве Блока, очень сильно. Открыл однажды серый сборник какого-то советского издательства (других и не было) с фонарем на обложке, прочел на первой странице:

                      Помнишь ли город тревожный,

                      Синюю дымку вдали?

                      Этой дорогою ложной

                      Молча с тобою мы шли…

                      Шли мы — луна поднималась

                      Выше из темных оград,

                      Ложной дорога казалась —

                      Я не вернулся назад.

                      Наша любовь обманулась,

                      Или стезя увлекла —

                      Только во мне шевельнулась

                      Синяя города мгла…

                      Помнишь ли город тревожный.

                      Синюю дымку вдали?

                      Этой дорогою ложной

                      Мы безрассудно пошли…

И заболел им. Это потом уже пришли другие его стихи:

                      Свирель запела на мосту,

                      И яблони в цвету.

                      И ангел поднял в высоту

                      Звезду зеленую одну,

                      И стало дивно на мосту

                      Смотреть в такую глубину,

                      В такую высоту.

                      Свирель поет: взошла звезда,

                      Пастух, гони стада…

                      И под мостом поет вода:

                      Смотри, какие быстрины,

                      Оставь заботы навсегда,

                      Такой прозрачной глубины

                      Не видел никогда…

                      Такой глубокой тишины

                      Не слышал никогда…

                      Смотри, какие быстрины,

                      Когда ты видел эти сны?

Какие он видел сны, Блок? Теперь мы знаем какие.

Среди отзывов на гибель «Титаника» 15 апреля 1912 года самый неожиданный и, так сказать, некорректный — запись в дневнике Александра Блока: «Есть еще океан».

Наш поэт вообще, как известно, был певцом стихии. Оттуда и финал «Двенадцати» про Христа, то ли уже мертвого (в белом венчике, так в гроб кладут), а значит, предводительствующего толпой потенциальных мертвецов (через семьдесят лет и власть большевиков кончится, а старый мир — он и теперь уже навсегда мертвый), то ли живого, благословляющего революцию. Ничего с ним, Блоком, не разберешь.

Но бог с ними, с Богом и финалом, мы про «Титаник» никак не можем забыть.

Гибель Titanic'a, вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан).

Ну так что? Блок был за утопление кораблей, за сотни, если не тысячи, жертв? За то, чтоб ледяной горою айсберг из тумана наплывал?

…Я специально искал по сетям, что об этом говорят. Нашел, например, такое:

В свое время я провел эксперимент: упоминал