Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

         Боже, дело иметь, Боже, в сене уснуть!

         Мародер оберет — но лица не заденет,

         Живодер обдерет — но душа отлетит.

         Гастроном ковырнет — отщипнет — и оценит —

         И отставит, на дальше храня аппетит.

         Мои кольца — не я: вместе с пальцами скину!

         Моя кожа — не я: получай на фасон!

         Гастроному же — мозг подавай, сердцевину

         Сердца, трепет живья, истязания стон.

         Мародер отойдет, унося по карманам —

         Кольца, цепи — и крест с отдышавшей груди.

         Зубочисткой кончаются наши романы

         С гастрономами.

         Помни! И в руки — нейди!

         Ты, который так царственно мог бы — любимым

         Быть, бессмертно-зеленым (подобным плющу!) —

         Неким цветно-капустным пойдешь анонимом

         По устам: за цветущее дерево — мщу.

(Из поэмы «Автобус», 1934–1936)

…Вообще, «месть» за неудачно сказанное слово и проклятье за то же самое — это как-то очень мелко, нечестно, не для Психеи.

И вопрос даже не в том, что для того чтобы быть «царственно любимым», ему надо было поступиться лишь одним — не быть собой (а иначе как же царственно и как же любимым, если вот он, перед тобой, этот человек, со своими живыми особенностями, со своими сравнениями, пусть и гастрономическими, — люби его, хоть царственно, хоть нет, но не любится что-то).

А вопрос в том, что это все подлог: и поездка за город, и сам человек, которому суждено быть анонимом теперь (а разве в стихах они не все анонимы?), и месть за дерево (это вообще комическая деталь: а за птичку-синичку мстить будем?), и сама история.

Подлог и предлог. Для стихотворения, поэмы и нового упрека миру. Ибо все, что было — это и не любовь, и не попытка любви, а просто закрученное вверх своеволие, использование человека, дерева и автобуса как функции. Для собственного высказывания.

То есть, с одной стороны, все понятно: жизнь загоняет в угол, и первое, что хочется сделать своевольцу, — это шваркнуть миру в лицо какой-нибудь вещью.

А с другой стороны, возникает казус: своеволец думает, что шваркнул перчаткой, но он ошибается: это больше похоже на половую тряпку, а его интонация и поведение — скандал уборщицы с присказкой: «Я одна, а тут все ходют, ходют».

Вот как здесь:

                 Никуда не уехали — ты да я —

                 Обернулись прорехами — все моря!

                 Совладельцам пятерки рваной —

                 Океаны не по карману!

                 Нищеты вековечная сухомять!

                 Снова лето, как корку, всухую мять!

                 Обернулось нам море — мелью:

                 Наше лето — другие съели!

                 С жиру лопающиеся: жир — их «лоск»,

                 Что не только что масло едят, а мозг

                 Наш — в поэмах, в сонатах, в сводах:

                 Людоеды в парижских модах!

                 Нами — лакомящиеся: франк — за вход.

                 О, урод, как водой туалетной — рот

                 Сполоснувший — бессмертной песней!

                 Будьте прокляты вы — за весь мой

                 Стыд: вам руку жать, когда зуд в горсти, —

                 Пятью пальцами — да от всех пяти

                 Чувств — на память о чувствах добрых —

                 Через все вам лицо — автограф!

1932–1935

К сожалению, даже на примере этого стихотворения (когда-то очень любимого мной, потому что я тоже не избежал этой мути своеволия, очень гордясь ею) легко рассмотреть этот вдруг проявившийся способ миростроительства у «второй» Цветаевой (я — и они, я ничего не должна, ибо есмь, они — должны мне всё, ибо сейчас не будут, так как я их уничтожу словами). Но слова для того, чтобы уничтожить, должны быть бесстрастны, безличны и «про всех». Да и тогда они ничего не уничтожат. Они вообще — для другого.

Не для памфлетов и сатир. И не чтобы мочить в сортире.

Они — для тебя.

И только.

И поэтому самым ярким и одновременно смешным здесь, в этом стихотворении, становится ее, цветаевское, несправедливое заговаривание («поэта далеко заводит речь»), которое сразу же довольно комическим образом проявляется в первой же строфе (тем самым удешевляя все стихотворение):

                   Никуда не уехали — ты да я —

                   Обернулись прорехами — все моря!

                      Совладельцам пятерки рваной —

                      Океаны не по карману!

В чем же упрек Цветаевой? Что совладельцам пятерки рваной океаны не по карману? А что ее в этом изумляет? Или она говорит о каких-то мифологических океанах, где тоскует мировая душа? Тогда для того, чтоб добраться до такого Океана, не нужно пятерки. Достаточно закрыть глаза.

Если же она говорит о курорте (которые так презирает), то это истерическое восклицание тем более кажется странным. Да, океаны не по карману совладельцам рваной пятерки. Такая вот банальная арифметика (но разве это предмет для высказывания в стихотворении?).

В общем, как ни крути: и по грубым материальным законам, и по возвышенным соображениям (ведь если ты так возвышен, то для тебя нет пятерок, ты просто их не считаешь, ибо тогда океаны рядом с тобой всегда) эти строчки приблизительны и случайны.

…Но когда все эти несправедливости и преувеличения на пустом месте уходят и поэт стоит уже ровно в том месте, где и должен стоять (без обид, все видя, в том числе и свою мелочь, мелочность и ничтожность), приходят такие вещи, которые не мог написать никто, кроме «второй» Цветаевой. И уже никогда не напишет. Потому что Цветаева — не мы. И эти стихотворения — чистые шедевры. Их много. Это и «Поэма Конца», и «Тоска по родине!..», и «Сад», и «В мыслях об ином, инаком…», и многие другие.

                   Корпусами фабричными, зычными

                   И отзывчивыми на зов…

                   Сокровенную, подъязычную

                   Тайну жен от мужей и вдов

                   От друзей — тебе, подноготную

                   Тайну Евы от древа — вот:

                   Я не более, чем животное,

                   Кем-то раненое в живот.

                   Жжет… Как будто бы душу сдернули

                   С кожей! Паром в дыру ушла

                   Пресловутая ересь вздорная,

                   Именуемая душа.

                   Христианская немочь бледная!

                   Пар! Припарками обложить!

                   Да ее никогда и не было!

                   Было тело, хотело жить,

                   Жить не хочет.