Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Приходишь в квартиру, ложишься одетым на кровать. И чувствуешь изнеможенье.

Это ты кончил головой.

На следующий день — стыд и как будто похмелье. «После коитуса каждый зверь печален». Почему-то тебя это не удручает. Ты ставишь точку. И понимаешь: это только начало.

Мы тремся друг о друга в постели, как трутся трехмесячные кутята. (Кутенок — это щенок, не котенок, так их называют в народе, в южных районах.)

Кто-то, наверное, читая наши публичные письма, будет уверен, что в постели мы выразительны и сексуальны, но это неправда.

…Мужчина, который жил с женщиной девять лет (потом расстались, а она заболела, тяжело, с онкологией), разговаривает с ней по телефону… Говорить трудно: девятилетняя любовь не рвется, он понимает, что надо ехать и «держать за руку», а он не едет, потому что понимает, что все это неправильно, да и невыносимо, она же знает, что это не нужно, но хочет, чтоб он еще больше мучился и приехал.

Мужчина еще не знает, что встреча все-таки состоится.

И женщина приедет к нему через год, когда у него уже будут другие отношения, но он не признается, и она скажет: «Расколдуй меня». А он ответит: «Нет».

И тут она резко начнет собирать свои вещи, а выйдя в коридор и натягивая летнюю куртку, станет плакать и кричать неприятным высоким голосом: «Ну неужели так сложно? Может, это в последний раз! Но ведь мне нужно: расколдуй меня, расколдуй — ведь у тебя же никого нет, ты же один, это же не измена, я понимаю, если бы измена…»

И он не сможет сказать, что не один (впрочем, он никогда и не был один: почему в жизни все, как в трюмо, троится?), хотя это в тот момент будет неважно. С ней всегда все остальное было не важно.

И он расколдует.

Но дело даже не в этом. А в том, что за все свои телефонные разговоры (очень редкие, к слову сказать) они выработают привычный способ прощанья: после мучительно-смешливых рассказов о том, что в группе, в которой лечат пациентов этим новым серьезным лекарством, все умерли, она говорит:

— Но я поняла — на самом деле смерти нет. Я не боюсь.

И он отвечает ей бодрым голосом (как бы хваля за то, что поняла; он — ее, с высоты своего просветленья):

— Конечно! Ты все правильно поняла: смерти нет.

Да вот только однажды в установленный срок он скажет свое «смерти нет» — доверительным голосом.

А она ответит (после долгой паузы, очень звонко):

— Смерти, конечно, нет — только она — есть.

И отвечать будет нечего.

Но она обязательно выздоровеет.

— Я вот, Аня, подумал, что самый важный секрет — это научиться испытывать жизнь. Испытывать не в смысле «проверять», а в смысле стоять столбом и понимать, что через тебя эта жизнь идет. Впрочем, почему обязательно стоять… Можно лежать. Но жизнь через тебя все равно идет.

— А почему не «проживать жизнь»? — спрашивает Аня.

— А потому что «проживать» (вы сами послушайте слово) — это же процесс. А процессов мы, как известно, не понимаем. В слове «проживать» есть пункт А (с которого момент начинается) и пункт В — куда этот момент идет. В слове же «испытывать» этого нет.

Это точка. Точка, раскрывшаяся до размеров Вселенной. Или прихожей. И через эту точку идет свет. В котором ты любишь и себя, и другого, и чужого третьего (скажите, почему все так в жизни троится?). И все. И никаких «потом». Потому что как только ты спрашиваешь, что потом, наступает смерть. И смерть — это как раз линия.

«Когда ты уйдешь, я умру».

Что за муть?

Когда ты уйдешь — ты умрешь.

Поэтому я и не могу от тебя отлепиться.

И вот мы стоим — перед твоим ночным поездом — в моем собственном коридоре. Где сейчас нет никакой зелени в зеркале. В зеркале отражается стена возле ванной. Стена желтая. Никаких украшений.

— Мне кажется, я тебя больше никогда не увижу.

(Это ты так думаешь. А говоришь: «Все было просто чудесно. До свиданья, Серёжа». Ну или другое какое-то имя. Имя — неважно. Имя можно и перепутать. Любовь любит переливающиеся имена.)

Есть у меня такая картинка, картонка. Висит на стене.

На картонке, выполненной в серых тонах, среди трав лежит то ли мальчик, то ли уставшая Жанна д 'Арк, то ли рыцарь-недоросток — в доспехах, которые ему велики. И то ли спит, то ли умер. Голова его по-детски зарылась в пучок травы, и шея по-предательски тонкая. А из спины вырастает куст, вроде — крапивы. И лошадь тянет голову из левого края, белая, как туман.

…Уже стоя в прихожей, собрав рюкзак, человек говорит другому: «А еще я тебе сделал подарок».

— Где, где мой подарок? — Хищное такое движение рукой. Как у Голлума. («Где моя прелесть?») Второй человек задает вопрос так, как будто по меньшей мере он ожидает увидеть брюлик. Но брюлика он не ожидает. Это просто такая манера.

— Ты его потом сам найдешь, — отвечают. — Я хочу тебе сделать приятный сюрприз.

Ок.

Человек (тот, второй, небескорыстный, предполагающий брюлик), как только закрывается дверь, сразу же забывает про свой подарок.

А когда уже собирается спать, садится на покрывало, но сразу вскакивает.

Сначала он думает, что под одеялом змея, но потом понимает, что нет, это что-то другое. Под покрывалом лежит что-то плоское и прямоугольное. На змею не похоже (да и не шипит).

Откинул покрывало — там картонка. В стиле гризайль, серый мертвый подросток на фоне белесой серой травы: то ли рыцарь, то ли отчаявшаяся Жанна д'Арк, и лошадь тянет свою беловатую морду к кусту крапивы. И трава, и крапива, и лошадь помяты. И рыцарь помят.

А на обратной стороне написано: «Я люблю тебя. Спокойной ночи».

Вопрос: почему так плачет человек, хотя он ни в чем — ровным счетом — не виноват?

Однако он плачет.

Неужели оттого, что теперь — в этой ватной ночной темноте — картонка с серым помятым рыцарем и надписью приобретает другой смысл? А именно: «Я любил тебя, я сражался за тебя, я погиб и все равно говорю тебе спокойной ночи… И лежу теперь в густой траве, в доспехах на вырост, твой надорвавшийся рыцарь, и белая лошадь тянет ко мне свою длинную морду».

Любил, сражался, погиб за тебя и все равно говорю, что люблю.

В общем, сделали приятный сюрприз.

Спасибо.

У поэта Григория