Барин - Дмитрий Шимохин

Стая охнула. Я промолчал.

— Крынку теперь. Правее.

ДАХ! Крынка лопнула.

— Ветер учитывай, сносит…

Третьим выстрелом он снял горшок с дальнего сугроба — со ста семидесяти, с третьей в жизни пули.

Я смотрел на него и охреневал.

— Как целишь? — спросил я.

Упырь подумал и пожал плечами, а потом выдал:

— Не знаю. Просто гляжу, как ты говорил.

— Ну-ну. Гляди дальше… Яська! Мишени кончились.

— Ага! Сицас!

Яську с как ветром снесло. Он ухватил мешок и поскакал по целине к дальней гряде — только валенки замелькали. Было слышно, как он возится там, в темноте, у самого света керосинки: звякает стеклом, пыхтит, прилаживает.

— Готово! — донеслось наконец. — Класиво поставил!

— Красиво он поставил… Бегом назад, красавец!

Яська примчался и завозился, устраиваясь, ему было интересней всех: и стрельба, и беготня, и должность.

— Следующий — Спица.

Спица старался. Он шептал себе под нос всю мою науку — «мушку в прорезь… под обрез… на выдохе…» — сопел, целился вечность и вторым выстрелом взял-таки бутылку. Просиял, как самовар.

Кот отработал ровно: лег, выдохнул, попал со второй, кивнул сам себе — принял, освоил, пошел дальше. Весь Кот в этом.

А потом начался цирк.

Сивый улегся — тряпка под ним исчезла целиком. Отдачи он не заметил вовсе — только крякнул, — но пули его летели куда-то в Финляндию: первая срезала верхушку сугроба саженях в трех от мишени, вторая ушла в белый свет.

— Ты куда целишь, орясина? — хмыкнул я.

— В бутылку! — обиженно прогудел Сивый. — Она сама отпрыгивает!

— Отпрыгивает у него… Жмешь ты, как клещами гвоздь рвешь. Плавнее, медведь, тяни!

Третья пуля легла к гряде поближе. На том его таланты и кончились.

Шмыга отличился иначе: лег, прицелился, выстрелил — и от отдачи уехал задом в сугроб. Сидел в снегу, хлопал глазами, стая ржала в голос, Яська катался.

— Она пинается! — потрясенно сообщил Шмыга из сугроба.

— Она-то? Она еще и кусается, — согласился я. — Вылазь. На сегодня тебе хватит.

Патроны таяли. Я отстрелял из берданки еще трижды — на двести шагов, на глазок, по снежной бабе, которую Яська скатал у самой насыпи: две в молоко, третья снесла бабе голову, — и на том казенная пачка показала дно.

Оставался последний номер.

— Яська! — крикнул я. — Дальний фонарь — на сугроб, повыше! И бегом назад!

Яська метнулся, установил, прилетел обратно.

Я лег. Дослал последний патрон.

Двести шагов, не меньше. Желтый огонек дрожал на ветру.

Выдох…

Замер и потянул.

ДАХ!

Огонек не мигнул, не упал — просто исчез, будто его выключили. Секунду спустя долетел тонкий звон стекла.

Пустырь утонул в темноте — только наша керосинка за бруствером желтила снег, и в ее свете стояли мои архаровцы: рты открыты, пар столбами.

— Все, — сказал я в тишину. — Отстрелялись. Собираем гильзы — все до одной, Яська, фонарь возьми… Домой.

Обратно шли тем же порядком, двойками, только ноги после стрельбища гудели.

Петербург спал. Городовой у Обводного больше не топтался — то ли грелся в будке, то ли ушел, — и мы проскользнули мост без остановки. А там через черный ход и на чердак.

Раздевались в потемках, на ощупь. Стволы, не разворачивая, я убрал под доски. Кто-то из парней уже храпел, не донеся головы до тряпья, — умаялись.

Я лег последним. Плечо пульсировало, в ушах еще стоял звон выстрелов, а перед глазами желтый огонек дальнего фонаря, который гаснет от моей пули, а там и темнота взяла свое.

Поднимались со стонами. Кряхтели и разминали шеи. Шмыга, охнув, глянул на плечо и восхищенно присвистнул:

— Робята, у меня синячище — во! Всеми цветами!

— У всех синячище, — буркнул Кот, крутя рукой. — Нашел чем хвастаться.

Умываясь у ведра с ледяной водой, обсуждали вчерашнее вполголоса.

— А здорово горшок-то — вдребезги! — Спица зажмурился от удовольствия. — Со ста семидесяти шагов!

— То Сеня, а ты бутылку со второй взял, чего уж.

— Со второй! А Упырь — с первой. — Спица покрутил головой. — Упырь, ты давно так умеешь?

Упырь пожал плечами.

— А фонал-то, фонал! — встрял Яська, приплясывая с полотенцем. — Как Сеня его — лаз! И тьма!

— Тихо ты, — шикнул Кот. — Про ночное — молчок. Забыли?

Яська зажал рот.

Только вот дальше заведенный порядок нынче ломался: на кухню не шли. Даша не гремела чугунком, каши не было и не предвиделось — после вчерашней исповеди до причастия не положено ни крошки.

— Ись хочу, — страдальчески прошептал Яська, подтягивая штаны. — Аз зивотик лугатся.

— Терпи, — отозвался Спица. — До обедни всем терпеть.

— Да поцему-у?

— По кочану. Причастникам жрать не положено — батюшка учует.

— Как он уцует, сто у меня в зывоте⁈ — возмутился Яська.

— Он чует, — хмыкнул я.

Колокол ударил ближе к полудню — созывая не на молитву, как всегда, а сразу на обедню. Народ потянулся чуть ли не бегом: чем скорей служба, тем скорей каша.

Иона служил размеренно, густо, и его голос заполнял молельню.

И вот началось: Иона поднес лжицу и глянул мне в глаза — коротко, без слов.

Трапеза после причастия была одна за все — за завтрак и обед разом. Орава сметала ее так, что ложки гнулись.

И дом обмяк, как умеет только в воскресенье. Мелюзга расползлась по углам с бабками и грифелями. Кто-то уже дрых, а девчата на этаже завели тихую песню.

Я пошел к Старке.

— Здравствуй, — поприветствовал я его.

— И тебе не хворать, — не оторвался Старка от дела.

— Жалоб нет?

— Какие жалобы. Живем — хлеб жуем. — Он поднял глаза на секунду. — Слышал, вчера воинство по двору гоняли? Ловко у их выходило. Я глядел.

— Ага, юнкер, — кивнул я.

— Один хрен начальство, — философски заключил Старка и вернулся к пайке.

Немного побыв с ним, я двинулся дальше.

Швейная стояла запертая, видимо, отдыхали. А у Кости жизнь кипела.

В каморке пахло кислотой и горелым. На столе среди банок и проволок — стопка чужих тетрадей: толстых, растрепанных, в чернильных пятнах.

— Это чего у тебя?

— А! — Костя просиял и поправил очки. — Это я в Технологический заглядывал, к товарищам. Лекции выпросил переписать! — Он благоговейно похлопал стопку. — Ночами перепишу.

Я полистал верхнюю. Формулы колонками, между ними чужая скоропись: «NB!», «спросить у Дм. Ив.», «на экзамене непременно».

Хмыкнув, я ввернул тетрадь, вышел и наткнулся на Кота со Спицей.

— Дело на вечер есть. В Тентелевку пойдете.

Кот кивнул, будто ждал. Спица тоскливо вздохнул.

— Опять мерзнуть…

— Опять. Слушайте крепко. — Я понизил голос. — Возле дома, где меха сдавали, заляжете в мусоре. Ворота видно и дорогу.

— А ежели заметят? — хмыкнул Кот и глянул