Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

— Ковачи твои, не мудрствуя, ком сей со всею грязью в горны плавильные мечут, — продолжил я жестко. — Глина же сия сизая — погибель для огня и железа. В печи она не горит и железом не обращается. Она жар печной жрёт, аки свинья помои! Колико бы угля ты ни спалил, глина тепло его отымет да расплавится в паскудное мутное стекло — шлак. И стекло сие оплетёт железо, не давая ему в чистую крицу спечься.

Я бросил обломок руды под ноги и с силой растер его сапогом в пыль.

— Оттого и железа у вас выходит толика малая. Оттого и крицы ноздреваты, шлаком полны, кои ковачи твои после до седьмаго пота молотами куют, половину веса в окалину теряя. Не железо вы плавите, Юре Иванович. Вы в горнах своих глину попусту греете.

Ключник Яков, который заведовал поставками руды, позади меня горестно ахнул и истово перекрестился, словно я только что раскрыл ему тайну дьявольского наваждения. Щетинин нахмурился, его брови сошлись на переносице, когда до него начал доходить чудовищный масштаб потерь.

— Посему, — я обернулся к деревянным желобам, — прежде нежели руда огня коснётся, надлежит её от скверны очистить. Для того и возведены сии грохоты промывочные.

Я встал у верхнего, самого широкого желоба.

— Сюды, на самый верх, станут мужики телегами руду сырую комьями сваливать, для оного и взвоз соорудили. А по трубам дощатым от запруды, что выше по Неглинке учинена, сюда же хлынет поток воды быстрый да сильный.

Я обрисовал руками траекторию водного потока.

— Ударит вода в руду — глина размокнет, а песок вымоется. Зде же и встанут мужики с киянками деревянными да пестами. Пускай прямо в воде и бьют по комьям великим, крушат их. Елико крупно — останется на верхней, редкой решётке. А вся мелочь, вкупе с водой, ринется вниз, на средний ярус.

Я спустился ступенями ниже.

— И вот зде, княже, и сокрыт главный смысл сортов. Вода с грязью да песком пройдёт сквозь прутья вольно. Сквозь них провалится и рудная пыль, что зело мелка. И унесёт всё то Неглинка в Москву-реку. А на прутьях железных останется одна лишь руда чистая, от всякой дряни отмытая.

Я посмотрел в глаза оружничего.

— И размер её будет строго в три сорта, по количеству ступеней. Те что с нижнего, размером с орех, можно сразу в печь метать, те что крупнее, надобно сначала разбить до такого же размера.

— Дозволь вопросить, государь, — робко, но с живым профессиональным интересом подал голос один из целовальников, вызвав дикий ужас на лице дьяков, которые были не привычны к такому фамильярству с государём. — К чему ж сорт сей строгий? Не едино ли, великим ли комом руду чистую в печь метать, али мелким?

— Вовсе не едино, — отрезал я. — Ежели метнёшь во горн руду величиною с конскую голову, жар печной её снаружи лишь оплавит, а нутро её камнем сырым и останется. А ежели засыплешь пыль рудную, что мелка аки мак — она все ходы для духа забьёт. Меха твои натужно взвоют, а ветр сквозь тугую засыпь не пройдёт. Печь и задохнётся.

Вопрошавший ошарашенно кивнул, поражённый этой недоступной ему прежде физикой аэродинамики и теплообмена.

— А вот сорт в «лесной орех», — продолжил я, — сие и есть мера верная. Дух сквозь такие камешки гуляет вольно, раздувая угли добела, а жар пронимает камень до самой сердцевины вмиг.

Я обратился к Тихону.

— Уразумел ли ныне, староста, отчего я за единую щель неверную в решётке сей с тебя голову снять готов был? Каждая дыра не по мере здесь — то железо порченое там, в грядущем.

Тихон начал кланяться, не переставая, и я тут же пожалел о неудачной шутке.

— Сие есть отмывка, — оставив старосту в покое, резюмировал я. — Но отмытый камень — то лишь половина дела.

Я неспешно двинулся прочь от берега, вверх по укатанному склону, отдаляясь от шума воды. Солнце поднималось всё выше, беспощадно припекая. Пыль скрипела на зубах. Мы вышли на обширную, выровненную поляну, сплошь лишённую растительности.

Здесь кипела иная работа. Около сотни землекопов, обливаясь потом в своих серых, просоленных рубахах, вгрызались заступами в сухой суглинок. Они рыли ряды круглых, неглубоких ям — около сажени в поперечнике и по колено глубиной. Стенки и дно ям тщательно утрамбовывались тяжёлыми деревянными колотушками и бабами.

Князь Щетинин, тяжело поспевая за мной, окинул стройку долгим, непонимающим взглядом.

— Великий государь… Никак в толк не возьму, — он осторожно поправил сбившуюся узорчатую шапку-мурмолку. — Нешто отмытую руду не в плавильню прямиком нести потребно? К чему ямы сии по всему лугу копать? Али ледники здесь строить помышляешь?

Я остановился у края одной из свежевырытых, идеально круглых ям и велел свите окружить меня.

— В том, княже, и есть ваша беда извечная, — произнёс я негромко, но так, чтобы слышал каждый ключник. — Поспешаете вы бросить камень в огонь, не ведая его истинного естества. А руда болотная, пускай и отмытая до блеска, таит в себе двух демонов страшных. Две погибели для доброго уклада, о коих ты поминал.

Я выдержал театральную паузу, наблюдая, как на лицах суровых мужиков проступает инстинктивный, средневековый страх перед нечистой силой и сглазом.

— Демон первый — Вода Сокровенная, — начал я, переводя понятие химически связанной гидратной воды в лимоните на понятный им язык. — Руда, что на полях лежит да сохнет, с виду суха, аки зерно. Но в самой серёдке камня, в естестве его, вода тайная сокрыта. Она намертво с железом повязана.

Я поднял с земли сухой ком глины и сжал его в кулаке.

— Егда же ввергаете вы руду сию сырую в жаркий горн, вода та сокровенная вскипать начинает и в пар обращаться. Пар же сей выстуживает сердцевину печи! И сколько бы ты, Юре Иванович, дров да угля ни спалил, жар великий уйдёт не на варку железа, а на то лишь, чтоб воду незримую из камня выгнать. Не дойдёт печь до того белого, слепящего каления, кое потребно. Оттого и крица выходит студёной, непроваренной, и крошится под молотом.

Щетинин задумчиво гладил бороду. Для воеводы и управленца всё это звучало как откровение, объясняющее многолетний брак, с которым он боролся на Оружейном дворе.

— А демон второй — то Сера горючая, — понизив голос, продолжил я, описывая серу, содержащуюся в пирите, но она так же часто сопутствует лимониту. — Скрыта она в камне, и глазу невидима. Но егда попадёт она в печь