Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

и впитается в железо калёное… оттоль и твоя красноломкость, княже! Железо выходит порченым. Возьмёт ковач крицу, ударит по ней молотом тяжким, покуда красна она да горяча — а та со звоном на куски и рассыплется! Ибо сера пожирает крепость уклада изнутри.

Ключник Игнат, отвечавший за кузнецов, громко и горестно вздохнул.

— Истинно так, государь-надёжа! Всё как по писаному говоришь! Бьёшь её, окаянную, а она и крошится, будто лёд звонкий! Ить сколь руды изводим попусту! Неужто и впрямь сыскана управа на напасть сию?

— Сыскана, Игнат. И управа та перед вами, — я махнул рукой на ряды ям. — Сии ямы и есть для обжига. Допрежь чем руда коснётся великого горна, мы изженём обоих демонов зде, под открытым небом.

Я подозвал к себе старосту землекопов и велел ему подать длинную ровную жердь. Опираясь на неё, я шагнул прямо на утоптанное глиняное дно ямы и принялся чертить на стенках.

— Внимайте же слову моему и помните его крепко. Княже, с тебя и спрос будет велик! Во испод ямы сей повелеваю класть брёвна толстые, сухие, крест-накрест. Поверх тех брёвен — изрядный слой сухого хвороста, лозы буломной да соломы. То будет затравка костру нашему.

Я провёл линию чуть выше дна.

— На хворост тот надобно сыпать отмытую на реке руду — чистый наш железный «орех». Слоем в меру* шириной.

(*мера— метр)

Я прочертил вторую линию.

— А поверх руды… — я посмотрел на приказчиков. — Поверх руды сыпьте угольный лом! Пыль угольную, крошку мелкую, торф сухой — весь тот сор, что от кузниц да печей остаёт, коий в горн плавильный класть не гоже, ибо он дух печной глушит. Зде же ему самое место! Слоем не тоньше сорока зерномер*.

(*зерномер— сантиметров)

— Эко ж сколь добра бросового в дело пойдёт! — восхищённо пробормотал отвечающий за углежжение целовальник, прикидывая сбережение государева леса.

— Истинно так, — кивнул я. — А на уголь — снова руду. И тако слой за слоем, яко пирог слоёный, доколе над землёй курган не воздымится в две меры ростом.

Закончив с разметкой, я оттолкнулся жердью от глиняного дна и одним ловким движением выбрался из ямы наверх. Вновь оказавшись на твердой земле, я окинул взглядом притихших людей и, чтобы их воображению было за что ухватиться, той же самой жердью нарисовал в воздухе над котлованом огромную, правильную полусферу.

— И вот зде и придет черед хитрости великой. Егда курган сложат, повели мужикам облепить его вкруг толстым слоем глины сырой да вязкой. Сотворите броню глухую, дабы ветру вольному ходу внутрь не было. Оставьте токмо продушины малые у самой земли, дабы хворост нижний поджечь, да на маковке отверстие учините для исхода духа дурного.

Щетинин, нахмурившись, пытался сложить картинку в уме.

— Государь… Аще глиной-то облепить, не угаснет ли пламень? Како же гореть будет?

— А мне и не надобно, дабы он горел ясным пламенем, Юре Иванович, — откликнулся я, подходя к нему вплотную. — Ибо аще полыхнет костер — поленья в час единый в пепел обратятся, а руда и жару не восприимет. Огню внутри сего глиняного кургана до́лжно не гореть, а тлеть. Медленно. Жадно. Без допуску ветру вольному. Жар должен пожирать курган изнутри денно и нощно, три дня, а то и все четыре кряду!

Я обвёл слушателей горящим взглядом, заражая их значимостью процесса, который в девятнадцатом веке назовут дегидратационным и окислительным обжигом.

— Сей медленный, глухой жар и сотворит преображение. Он бережно, капля по капле, исторгнет из руды воду. И изойдет она сквозь маковку кургана густым белым паром. Сей же жар понудит и серу сгореть, — я ткнул пальцем в воздух. — И вы сами то почуете! Вкруг курганов сих станет нестерпимо смердеть тухлятиной, ажно дышать невмочь будет. То сама скверна из камня исходить станет.

Толпа слушателей замерла, впитывая каждое слово, словно я читал им откровение. Для них, привыкших мыслить образами и суевериями, всё это звучало как глубочайшая, пронзительная магия, но магия понятная и осязаемая.

— Но и се не главное, — я понизил голос до вкрадчивого шёпота, заставляя свиту невольно податься вперёд. — Егда курган остынет, и вы кирками сокрушите ту запекшуюся глиняную скорлупу, то извлечете на свет Божий камень совсем иной. Он преобразится. Из рыжего да тяжелого он станет багровым, легким, хрупким, аки кирпич печной.

Я протянул пустую ладонь, словно взвешивая на ней чудесный камень.

— Вода, исходя из естества руды, оставит по себе бессчетные, незримые оком пустоты. Камень железный станет ноздреватым, яко мочало!

Я сжал кулак.

— И вот тогда, княже… Егда мы сию рудную губку бросим в глотку наших новых плавильных горнов… Печной дух, животворящий угар, что железо от камня отделяет, проникнет в нее не токмо снаружи! Он ворвется в каждую порожнюю пору камня! Он обымет каждую крупицу железа изнутри! И руда отдаст свое железо в единый миг, сплавившись в тяжелую, чистую, единую крицу без серной скверны и без лишней траты угля!

Я резко повернулся к ключникам Якову и Игнату.

— Выход доброго, покладистого железа с каждаго тыщевеса* руды опосля обжига сего возрастет вдвое! А то и втрое! Уразумели ли вы, какую благостыню мы ныне на земле сей полагаем⁈

(*тыщевес — килограмм)

— Воистину, государь! Чудо чудное, Самим Господом тебе открытое! — прохрипел князь, пав ниц, а за ним все остальные. — Век молиться за премудрость твою станем! Вдвое железа… Без красноломкости проклятущей…

— Восстаньте, — мой голос был сух и деловит, возвращая их с небес на нагретую солнцем землю. — Не время челом бить. Время трудиться.

Я подошёл к Щетинину, всё ещё, на показ, утиравшему глаза широким рукавом.

— Княже, к исходу седмицы сей да будут здесь первые курганы, обмазанные глиной и испускающие смрад серный.

Получив заверения, что всё будет исполнено, я повернулся, плотнее запахивая лёгкий кафтан, и в сопровождении безмолвных жильцов начал свой путь обратно, вверх по склону к воротам Кремля. Первая, самая грязная и незаметная, но самая важная шестерня гигантского маховика индустриализации Руси со скрежетом пришла в движение.

Глава 17

Те три дня, что ушли у князя и его людей на послойную загрузку отмытой рудой и последующий розжиг всех подготовленных обжиговых ям, я посвятил почти непрерывной работе с мастерами-краснодеревщиками. Ибо именно для плотников и столяров предназначались первые настоящие инструменты, что должны были родиться из гудящего пламени плавильных печей, что затевались на берегу Неглинки.

Я велел собрать их в просторной, залитой светом палате — лучших, самых толковых и опытных, чьи руки привыкли чувствовать дерево как самих себя. Тех, кто создавал шедевры деревянного зодчества, что радовали глаз повсюду