Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

Здесь, надёжно закреплённый в мощных, перекрещенных деревянных станинах, прорубаясь сквозь бревенчатую стену, тянулся внутрь кузницы толстый горизонтальный вал. На самом конце этого вала, прямо под убийственным давлением зубьев колеса, была ювелирно насажена «баклуша» — малая зубчатая шестерня.

Я повернулся к остальным сопровождающим, которые с приоткрытыми ртами, забыв обо всём, разглядывали переплетение дерева и железа.

— Вникайте в цифирь и уряд*, ибо таких рядов* нам надобно сотни и сотни, — сказал я, указывая на зубчатую передачу. — Вол для урядника* есть главный помощник. Одно лишь худо: скотина сия упряма, хоть силой и велика, да зело тихоходна. Тяжек у быка шаг, оттого и скорость его — менее меры в миг*. На круге сём манежном, обойдя его весь по краю, две пары волов учинят едва ли полтора оборота за резу*. Скорость ничтожная.

(*уряд — механика;

ряд — механизм;

урядник — механик;

миг — секунда;

реза — минута)

Я обвёл взглядом свиту, слушающею меня, как заворожённого.

— Ежели силу от того столпа вращающегося напрямую взять да в кузню завести, то меха наши печные воздыхать станут реже, нежели старец на одре смертном. А молот будет ударять дважды за резу всего. Этак крица льдом изойдёт, покуда из неё шлак выбьешь.

Те кто понимал в этом, тут же согласно закивали.

— Зрите же на шестерню малую, на баклушу сию, — я постучал пальцем по брусу, прижимающему вал. — Колико в ней зубьев посажено?

— Дюжина, государь. Ровно два-на-десять шипов грабовых сосчитал, — быстро ответил один из дьяков Строгонова.

— Истинно. В колесе большом — семьдесят два зуба. В малом же — два-на-десять. Поделим большее на малое, и каков будет ответ? Уряд передачи. Один к шести.

Я увидел, как в их глазах забрезжило понимание. Искусство умножения скорости за счёт диаметров шестерён на Руси применялось на ветряных и водяных мельницах, но здесь, в металлургии, осознанное, математически рассчитанное применение всё ещё казалось им свежим и новаторским решением.

— Сие означает, что покуда волы на дворе, пыхтя да копытами переступая, сотворят единый оборот, сей вал в кузне провернётся шесть крат! И скорость его вращения там, где куют металл, будет без малого десять оборотов за резу. Мы медленную мощь скотью обращаем в яростную быстроту.

— Чудны дела твои, Господи… — потрясённо прошептал один из целовальников, благоговейно смотря на баклушу.

— То не Господни дела, но разум человечий, Им же в угоду дарованный, — холодно осадил я мистицизм ключника. — Однако есть в ряде сём часть малая, без коей вся хитрость наша в щепу разлетится. Зрите семо. Со вниманием.

Я подвёл их к самому неприметному узлу манежа. К тому месту, где короткий участок горизонтального вала от баклуши стыковался с длинным основным валом, уходящим сквозь стену в кузню. Оба массивных бревна были стянуты мощной кованной муфтой-трубой. А насквозь через эту муфту и оба деревянных вала был туго вбит… простой деревянный колышек.

— Игнашка. Ты кузнечным делом ведаешь, труды их знаешь. Поведай же, что станется с рядом сим, ежели подмастерье зазевается? Ежели крицу под бойком перекосит, али, паче того, тяжкий нос молота накрепко заклинит о споможник*? Что тогда?

(*споможник — суппорт)

Ключник побледнел, воочию представив картину катастрофы.

— Быть беде неминучей, государь… Молот встанет колом. Кулак железный на валу упрётся в хвост накрепко. Вал застопорится в мгновенье ока. А волы-то во дворе, скотина несмышлёная! Они-бо в новых ярмах лбами со всей своей силищей напирать будут! Разнесёт всё к бесовой матери! Шестерни в муку измолотит, столб срединный с корнем вывернет, крышу повалит, все труды многодневные прахом пойдут! Спасайся кто может!

— Истинно так, Игнашка. Коли не усмотреть, мощь сия необузданная сама себя и пожрёт, разорвав всё в щепы. Но зри семо, на муфту сию кованую. Что удерживает два вала воедино, не давая им провернуться?

— Колышек, вестимо… древяной, гладкий. Сосновый, почитай? В три зерномеры* не боле, — неуверенно проговорил он, приглядываясь. — Странно и зело боязно сие, государь. В узле таковом, где сотни тыщевесов* силы обращаются, надобно штырь кованый, в два перста толщиной, вколачивать! Дабы валы вовек не расцепились

(*зерномера — сантиметр;

тыщевес — килограмм)

— Дабы штырь твой передал удар гибельный обратно на шестерни и в прах их измолотил? Никак нет, Игнашка. В сём и сокрыта главная и самая лютая хитрость ряда сего. Чека срезная. Охранитель последней надежды.

Я дотронулся побелевшим пальцем до простого соснового цилиндрика, торчащего из металла.

— Вытесан он из сосны мягкой. При работе мирной, егда меха дышат, а молот бьёт справно, крепости сосны сей в аккурат достанет, дабы удержать ворот и передавать силу. Но… — я поднял палец кверху, — аще молот поймает «клина», и вал в кузне вмиг застопорится, напряжение на ворот возрастёт десятикратно. И что же станется? Рванут ли волы упряжь свою?

Свита молчала, боясь дышать.

— Никак нет. Взамен того, вот сей сосновый колышек со треском сухим и громким срежет муфтою кованой, аки клинком! В единый миг! Лопнет сосна. Вал первый, что от волов крутится, от бремени освободится и станет вращаться вольно, вхолостую внутри трубы. Волы и шагу не убавят, пойдут далее по кругу, беды не чуя и не ломая выи свои. Вал же долгий, с молотом заклинившим, — встанет намертво.

Я усмехнулся, глядя на ошарашенные лица.

— И всё тут! Ни единого ремня рваного. Ни единого зуба на шестерне ломаного. Мастер лишь сплюнет в сердцах, возьмёт клещи, поправит крицу застрявшую, выбьет выколоткой остатки чеки срезанной и в двадцать мгновений вобьёт в гнездо новую, загодя вытесанную сосновую палочку. Мы уберегли сердце машины железной щепкою сосновой, ценою в грош! Часть, что нарочито слабой сотворена, дабы сломиться во спасение целого.

В манеже повисла гробовая тишина. Лишь откуда-то с реки доносился монотонный плеск воды. Дьяки, князь, ключники… все они смотрели на меня не как на земного правителя, изрекающего указы. Они смотрели как на человека, познавшего тайны строения мироздания.

— Ступайте за мною внутрь, — я развернулся и решительно шагнул в тёмный зев недостроенной кузницы, следуя вдоль массивного трансмиссионного вала. За мной гуськом, стараясь ступать почтительно и бесшумно, потянулась вся делегация.

Внутри кузни было сумрачно, пахло свежей смолистой стружкой, раскалённым железом и вонючим рыбьим жиром. Вдоль внешней стены, прямо под вращающимся толстым валом, стояли три исполинских, клиновидных кузнечных меха, каждый длиной в добрую сажень. Их тяжёлые деревянные створки были раскрыты, а толстая бычья кожа, соединяющая доски, натянута и лоснилась от пропитки.

— Игнашка, — я повернулся к замершему ключнику. — Поведай мне пред князем и прочими. В чём главная немощь сыродутных горнов, на коих люди твои трудятся, егда железо