Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

сам давеча изволил мудро ректи: вал сей от волов кружится десять раз за единую резу. Стало быть, ежели кулак один на валу сём поставить, молот пудовый ударит ровно десять раз за резу. Токмо раз в шесть долгих счётов! Коли кузнецы вынут крицу багровую, горячую, на наковальню выложат, да станут бить её так редко, с промедлением — она ж охолонет в мёртвый камень, покуда шлак из неё выбьют да соки выдавят! Железо не сварится в единый ком, а паскудно растрескается под бойком! Надобен второй ворот, да шестерни новые, зубчатые, дабы вал молота крутился шибко, аки веретено у пряхи! Дабы ковал часто!

Среди свиты пронёсся согласный, одобрительный шепоток. Яков изложил средневековую логику механизации безупречно. Скорость вращения нужна для частоты ударов.

Я краешком губ улыбнулся. Улыбка вышла кривой и жутковатой на моём всё ещё исхудавшем, мальчишеском лице, но в ней сквозило одобрение тому, что он перестал бояться спрашивать непонятное вопросы.

— Заруби себе на носу, Яков, — произнёс я тихо, но так, что все разом замолчали. — Всякая лишняя шестерня из дерева в снасти тягловой — есть потеря силы кровная. Есть скрип лютый, трение неистовое, щепки, летящие во все стороны, и лишние вёдра дёгтя на смазку каждодень. Паче того, зубья малой шестерни, вращающей вал молота, при каждом падении бойка будут ловить удар обратный, жесточайший. Их сорвёт, вырвет с корнем в первый же час ковки. Приумножение скорости здесь, на стане ударном — зло неминучее.

Я подошёл вплотную к валу, высоко возвышающемуся над расплющенным хвостом молота, и звонко, по-хозяйски похлопал ладонью по массивному, намертво насаженному на ось круглому дубовому барабану.

— Не резвость вала мне надобна, Яшка, — молвил я. — Но частота ударов неумолимая. Зри на сей барабан. Внимательно зри.

— Колико клыков в нём вбито? Сочти вслух! — велел я.

— Един… два… три… — Яков водил узловатым пальцем по воздуху, — шесть! Ровно шесть железных клыков выставлено, государь!

— Счёт, Яшка, есть наука простая да спасительная. Вал наш долгий, баклушей на улице подстёгнутый, десять оборотов в резу свершает без перемены. На нём едино сидит барабан. А в нём — шесть кулаков. Десятью шесть — шестьдесят и будет. Уразумел? Что ни миг, единый из кулаков сих со страшной силой на окованный хвост молота давит. Хвост идёт долу. А тяжкий, железный нос взлетает к самой крыше. Затем кулак срывается с хвоста… и вся тягость обрушивается на крицу долу со всей мощью, коей земля к себе тянет! Шестьдесят страшных, сокрушительных ударов в резу! Что ни миг — то бум!

Я сжал кулак.

— И удар выходит мерный, ровный, убийственно-сокрушительный. За сорок таких ударов мастер выжмет из губки-крицы весь шлак, покуда она в клещах белым слепящим калением сияет! Сварится она в плотный укладный слиток, и потемнеть не поспеет! И для сей дивной прыти — ни единой лишней, хлипкой шестерни из дерева! Одна лишь чистая, неодолимая мощь.

Свита благоговейно и сдавленно молчала, осмысливая смертоносное изящество и простоту этой механики. Даже боярин Шигона смотрел на молот с благоговением.

Но я ещё не закончил свой урок. Я шагнул чуть в сторону от кривошипов кулачкового барабана и указал тонким пальцем на ещё одно массивное, откровенно пугающее сооружение, насаженное на тот же самый горизонтальный вал в нескольких ступнях в стороне от молота.

Глава 19

Мы подошли к исполинскому, невероятных размеров дубовому колесу, в три метра диаметром, почти достающее до самой земли. По его внешнему ободу, намертво стянутому тремя кованными бандажами, были в специальные, глубоко прорезанные пазы плотно вложены и прикручены десятками длинных болтов грубо тёсаные булыжники и тяжёлые, отлитые из чернового свинца, бруски-пластины. Вся эта жуткая вращающаяся махина весила никак не меньше полутонны.

— Что за колесо-зверь пред нами, государь-батюшка? — осмелился подать голос Игнат, которого перспектива стоять рядом с этой штукой явно не радовала. — Жернов ли мельничный приладили? К чему он в кузне нашей, нешто зерно молоть помышляем, покуда железо стынет?

— Се, Игнате, — я мрачно усмехнулся, глядя на его растерянное лицо, — есть спасение наше. Спасение выям воловьим да жизнь зубьям деревянным во всём ряде. А имя ему — Маховик.

Я обвёл притихших спутников долгим, внимательным взглядом, стараясь подобрать наиболее яркие и понятные для их неискушённого века слова.

— Рассудите сами. Егда кулак железный на барабане на хвост молота давит, дабы разом поднять в воздух его великую тяжесть, на вал ложится натуга внезапная, превеликая. В тот самый миг волам на приводе надобно бы рвануть из последних сил, дабы провернуть вал и одолеть тяжесть бойка. А коли молот сорвался и пал на наковальню — натуги нет вовсе, и вал вращается впустую. А волы бы шли жуткими рывками. То упрутся, аж жилы трещат да сбруя лопается, то провалятся в пустоту. Час-другой такой работы, и волы падут замертво, а шестерни в приводе обратятся в щепу, и весь стан сей с грохотом развалится!

Я похлопал по грязному, тяжёлому свинцовому ободу чудовищного маховика. Раздался глухой, зловещий стук.

— Сие же колесо свинцовое ту хворобу исцелит и привод спасёт. По вашей команде волы начнут вращать вал вхолостую. Молот покуда висит недвижим, отведённый подпоркой. И вал станет разгоняться, а с ним и маховик сей наберёт скорость великую. Он вберёт в себя силу незримую, мощь тяжести своей огромной. Закружится, аки юла, беззвучно копя в себе силу.

Я раскинул руки, отступив на шаг, обрисовывая картину словами и жестами.

— И вот кузнец кладёт крицу. Помощник дёргает за выжим, и хвост молота попадает под кулаки барабана. Бах! Кулак бьёт по хвосту. Но силу, дабы резко поднять молот, вал черпает не у волов! Он мгновенно забирает её у сего бешено вращающегося колеса! Маховик сей столь тяжек и быстр, что легко отдаёт малую толику своей силы на подъём бойка, лишь самую малость, глазу незаметно, замедлив свой бег. Волы же под ярмом и не почуют того удара, той натуги внезапной. А ведаете ли, почему?

Они молча таращились на меня, боясь моргнуть.

— Ведь дело их отныне — лишь знай себе переступать ногами, ровно да тяжело, монотонно питая силою колесо сие тяжкое, по капле восполняя то, что маховик порывисто отдал молоту при ударе. Не будет боле рывков на шеи! Не будет падежа скота. Не будет в щепу сломанных дубовых зубьев на шестернях. Лишь ровная, гладкая, необоримая мощь тяжести и скорости.

И снова в полумраке кузницы повисла потрясённая тишина, нарушаемая лишь гулом реки за стеной. Игнат смотрел на свинцовое колесо так, словно перед ним распахнулись врата в