Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

сухие листья. Он стал тенью. Глаза, прищуренные, напряжённые, сканировали подлесок. Слух отсекал щебет просыпающихся птиц, концентрируясь на иных звуках — шелесте раздвигаемых кустов, влажном хрусте копыта.

Он выслеживал добычу больше двух часов, углубившись в лес так далеко, что потерял из виду дорогу.

Наконец, на краю небольшой просеки, поросшей свежим, сочным папоротником, он заметил движение. В тридцати шагах от него стояла косуля. Молодая, рыжеватая, она жадно щипала влажные побеги, то и дело нервно прядая длинными ушами и вскидывая изящную голову.

Гаврила замер, слившись со стволом старой берёзы. Дистанция была предельной для его самодельного лука и стрел, к тому же не имевших стального наконечника. Лёгкий утренний ветер дул ему в лицо — зверь не чуял запаха человека.

Юноша медленно, растягивая движение так, чтобы оно казалось естественным колыханием ветвей, поднял лук. Наложив обмотанную верёвку на ложбинку костяного кольца, он накрыл её указательным пальцем — закрыл замок.

Спина напряглась, плечи развернулись, образуя идеальную прямую линию. Локоть ушёл назад и вниз. Свежее дерево лука слабо, но опасно заскрипело. Гаврила на секунду задержал дыхание, становясь единым целым с лесом, с натянутой верёвкой, с острой деревяшкой, в которую превратилось его зрение.

Он не думал о попадании. Он просто знал, что сейчас стрела окажется там.

Мягкое, едва уловимое движение большого пальца. Кость соскользнула с тетивы. Пеньковая струна издала сухой, короткий щелчок.

Стрела хищным росчерком разрезала туман и с глухим, чавкающим стуком вонзилась косуле под самую лопатку, глубоко уйдя в плоть. Животное дернулось, издало короткий, блеющий звук, сделало несколько отчаянных, высоких прыжков в сторону чащи и рухнуло в мокрый папоротник, задёргав ногами.

Когда Гаврила, сгибаясь под тяжестью туши, вынес её к костру, Пелагея, заваривавшая пустые щи, увидев свежую кровь на его рубахе и рыжую шкуру зверя, ахнула так громко, что разбудила детей. Ванятка и Илюшка, увидев животное, сначала оцепенели, а затем радостно закричали.

Гаврила сбросил косулю на траву. В этот момент в глазах матери он увидел нечто новое. Она смотрела на него уже не как на своего мальчика, которого нужно опекать. Она смотрела на него как на главу рода. На мужчину, который способен пролить кровь, чтобы сохранить жизнь своей семье.

Он же, молча достал нож и приступил к разделке. Привязав задние ноги, он перекинул верёвку через толстую ветку, и с трудом, не дав матери помочь, вытянул косулю. Дальше дело пошло быстрее.

В тот день они впервые за многие месяцы ели мясо досыта. Отмытые Пелагеей внутренности были немедленно отварены в котелке, распространяя вокруг одуряющий, густой дух. Самые постные части, они также отварили, чтобы питаться ими ближайшие дни, а лучшие куски мяса Гаврила нарезал тонкими полосами и развесил над дымным, коптящим костром, чтобы они завялились и просохли — это был запас провианта на неделю. Отдельно срезанный жир, мать растопила в котелке и перелила в один из горшков.

Кровь, получившая питательные вещества, быстро наполнила их тела силой. У Ваньки на щеках вновь заиграл румянец, а Илюшка и Дуня даже попытались играть в догонялки у повозки. Появилась уверенность, что от голода они точно не умрут, посреди леса.

Но дорога диктовала свои суровые правила, не давая расслабиться надолго.

Ближе к началу июня, когда они миновали Белёвские и Серпуховские рубежи, леса начали расступаться, сменяясь широкими, выжженными солнцем опольями. Тракт здесь расширялся, вбирая в себя дороги со всех южных украин. Вместо звенящей тишины леса появилась удушливая, желтоватая пыль. Она висела в воздухе плотным занавесом, забиваясь в глаза, уши, скрипя на зубах. С поиском фуража для коня начали возникать проблемы и им приходилось подолгу собирать травы во время стоянок.

Мимо них, тяжело громыхая железом, проезжали обозы московских и рязанских купцов. Изредка проносились кавалькады вооруженных всадников в стёганых тегиляях и блестящих бахтерцах — это дети боярские спешили к местам летних сборов. Никто не обращал внимания на жалкую телегу, которую тянул косой мерин, и на оборванного босого парня, шагающего впереди. Для них Корсаковы были лишь придорожной пылью.

На этом тракте Русь показывала свой суровый нрав. Временами на развилках дорог они видели свежесрубленные высокие виселицы. На толстых пеньковых верёвках, покачиваясь под жарким сухим ветром, чернели склёванные воронами тела разбойников и татей.

Гаврила смотрел на мертвецов с холодным равнодушием. Он видел смерти и похуже. Эти виселицы, установленные для острастки, были для него не более чем дорожным знаком — суровым, но предельно ясным напоминанием о том, что ждёт жадных и дурных. Воздух вокруг был тяжёлым, пропитанным сладковатым запахом тлена, который не мог разогнать даже сухой, пришедший со степи ветер.

Но если для Гаврилы это был лишь урок, то для детей — просто развлечение. Стоило телеге поравняться с виселицей, как младшие, набрав полные горсти дорожной пыли и мелких камней, с азартными воплями начинали свою жестокую игру. Они соревновались, кто точнее попадёт в болтающуюся под порывами ветра мишень, и радостно кричали, когда камень глухо ударялся о высохшую плоть. Их детский смех, звонкий и беззаботный, смешивался с низким гулом ветра в тугих пеньковых верёвках. Мать не останавливала их, — чем больше наиграются, тем крепче будут спать.

Этот мир не знал гуманизма и высосанных из пальца психологических травм. Зато он знал настоящие травмы — от сабельного удара, от голода, от мороза, от малейшей царапины или единственного глотка воды. И он знал единственный закон. Закон сильного.

На одиннадцатый день летнего пути, когда солнце палило так нещадно, что воздух над дорогой дрожал жарким маревом, путь им преградила застава.

Прямо посреди тракта был установлен крепкий бревенчатый шлагбаум. Рядом с ним, в тени просторного навеса, сидело около десятка суровых, вооружённых мужиков. В руках они непринуждённо держали тяжёлые рогатины и самопалы. У каждого на груди тускло блестела медная бляха, Гаврила впервые видел такую. Это не была стража князя и не наместничьи люди. Это был кто-то другой.

Один из них, кряжистый мужик с седой бородой, надвое разрубленной старым шрамом, поднялся навстречу скрипящей телеге Мосла.

— Постой! Куды путь держишь, человече? — гаркнул он, перегораживая дорогу древком рогатины. Взгляд его был цепким, хозяйским. Он оценивающе скользнул по измождённому лицу Гаврилы, по его плечам, по старой телеге и испуганной матери с детьми.

Гаврила остановил коня. Выпрямил спину, не отводя взгляда.

— Путем своим, в Москву-град, — спокойно молвил юноша.

— Ныне к Москве все тянутся. А кто таковы будете? Али от тягла беглые? Али тати под личиной сирых в город пробраться норовите? — староста прищурился. Его товарищи под навесом зашевелились, перекладывая оружие поудобнее. Времена были смутные, и на тракте легко можно было встретить шайку, переодетую в нищих.

— Не беглые мы, —