Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

прямо на свежем весеннем воздухе, были расставлены широкие дубовые столы. За ними сидели дьяки и подьячие в суконных кафтанах. Гусиные перья скрипели по плотной бумаге с невиданной скоростью, едва поспевая за хриплыми голосами.

Фрол подвёл телегу Корсаковых к самому крайнему столу, за которым восседал сухощавый, лысеющий дьяк с измазанными в чернилах пальцами и цепкими, невероятно усталыми глазами.

— Ещё одни, Прохор Кузьмич. С Дебрянска пожаловали, — коротко доложил казак, опираясь на саблю.

Дьяк поднял воспалённые глаза, бегло оглядел Гаврилу, на секунду задержал взгляд на его отполированном кольце, затем перевёлся на тощую, забившуюся Пелагею.

— Подойдите ближе, — велел дьяк, обмакивая перо в тяжёлую медную чернильницу. — Сказывайте всё, как пред Богом на духу. Кто таковы будете? Какого корня? За кем в кабале сидели?

Гаврила шагнул к столу. Пелагея, тяжело опираясь на край телеги, подошла следом, нервно теребя края рваного платка.

— Гаврила Корсаков, Петров сын, шестнадцати зим, — чётко, чеканя каждое слово, словно отдавая рапорт, начал юноша. — Дед мой, Корсак, из ногаев был, при государе Иване Васильевиче Великом на службу встал. Служили мы по Брянску, от поля конно и оружно. Отец мой, Пётр Корсаков, десятник, голову сложил в Стародубе. В той самой сече, где гетман Тарновский пленных на площади безвинно сёк.

Дьяк бросил быстрый, удивлённый взгляд на парня. Перо ускорило свой бег. Стародубская резня была в Москве незаживающей, кровоточащей раной, и упоминание её добавляло словам Гаврилы суровой, неоспоримой достоверности.

— Славный корень, — кивнул Прохор Кузьмич. — А в кабалу как угодили? Чьими были?

Пелагея всхлипнула и заговорила быстро, сбивчиво, боясь, что суровый дьяк оборвёт её: — Смерды от нас с земли разбежались, как кормилец наш сгинул… Тягло государево платить нечем стало. Взяли мы серебра в рост у Свенского монастыря… Да приказчик уездный, от князей Барятинских, Клим, долг тот и выкупил. Пришли с саблями, землю дачную отняли, а нас в кабалу, навоз грести… А долгу-то всего три рубля было, батюшка-господин! Мене трёх рублев!

— А вольную как добыли? — дьяк перевёл холодный, пронизывающий взгляд с матери на сына. — Барятинские — родовитые Ольговичи, в вотчине своей мнят себя государями малыми. Редко кто из них доброй волей холопа отпустит, пущай и по государеву слову, ежели за глотку не взять.

Гаврила усмехнулся. В его потемневших глазах мелькнула тёмная, жестокая искра.

— Как весть о государевых указах да о чудесной его молитве до Брянска дошла, люд посадский на дыбы встал. Мужики вилы с кувалдами в руки взяли да подворья княжьи обложили, в глухую осаду взяли. А уж после, как дьяки из Москвы прискакали с грамотами, на коих князья крест целовали, люд поутих. Я к приказчику ихнему, Климу, явился. Тот запираться стал, за нож хватался… Пришлось ему кулаками волю государеву вдолбить, — Гаврила хрустнул длинными костяшками пальцев. — Примял я его о печь.

Дьяк замер, перестал писать. На его лице отразилось неподдельное, острое любопытство. Даже Фрол удивлённо присвистнул.

— А князь Барятинский что же? — вкрадчиво, подавшись вперёд, уточнил Прохор Кузьмич.

— Двух указов государевых ослушаться не посмел, кары убоялся, — с холодной мстительностью отчеканил Гаврила. — Снарядил повозку, меринка сего, крупы гнилой отсыпал и отпустил.

Дьяк Прохор Кузьмич коротко хмыкнул, качая головой.

— И то дело. Вот он, первый зримый плод государевой молитвы, — пробормотал он себе под нос, а затем громко объявил, щедро сыпля песком на мокрые чернила:

— Быть по сему! Записываю тебя, Гаврилу Петрова сына Корсакова, в вольные служилые люди, летами подходишь, а ежели науку ратную подзабыл, живо наверстаешь. Долг монастырский с тебя снят. Кабала твоя, кем бы ни была держана, отныне — пепел и прах.

Он протянул Гавриле небольшую, в ладонь величиной, плоскую деревянную дощечку с выжженным на ней государевой печатью и странной циферью.

— Держи-ка знак сей. По указу государя нашего Ивана Васильевича, вся поросль, что из неволи вызволеная, отныне сводится в воинство единое, доселе небывалое. Именоваться вам Государев Стременной Полк, в составе Государева Стременного Стяга. В подчинении состоять будете у одного лишь государя, минуя Думу Боярскую и разряды. В спорах местнических вам не бывать, и окромя государя да воеводы своего никого не слушать.

Дыхание Гаврилы перехватило. Стременной Стяг. Личная дружина государя в шестнадцать лет! Кровь горячей волной ударила в голову, кипя в жилах, усталость стёрло словно мокрой тряпкой. Вот оно. То, ради чего он шёл босиком по ледяным, режущим плоть колеям, ради чего бил Клима. Свобода и право на саблю.

Сзади тихо ахнула Пелагея, прижимая натруженные руки к щекам.

— Кто же Стягом тем головует, господин дьяк? Кого воеводой первым нам поставили? — с горящими нетерпением глазами спросил Гаврила, до боли сжимая в ладони заветную дощечку. Наверняка это какой-то великий, прославленный полководец, суровый и честный праведник, доверенное лицо могучего мальчика-государя…

Прохор Кузьмич небрежно поправил перо:

— Тут государь наш милость явил великую. Воеводой над вами и главою Стяга положен князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Государь его простил и над вами поставил. Муж он бывалый, крутого нрава, из вас, волчат младых да голодных, живо псов цепных сотворит.

Слова дьяка обрушились на Гаврилу тяжелее падающей наковальни. Время в одночасье заледенело. Густой гул слободы, скрип перьев, ржание лошадей — всё исчезло, оглушённое ватным колпаком.

Овчина-Телепнев-Оболенский.

Гаврила почувствовал, как невидимая рука стиснула его горло, перекрывая ток воздуха. Лицо юноши побледнело до синевы, под острыми скулами угрожающе заходили желваки. Рука, державшая деревянный знак свободы и новой жизни, сжалась так, что на обожжённом дереве остались глубокие вмятины от ногтей.

За его спиной тихо, страшно, словно раненая зверица, застонала Пелагея. Она бессильно осела на край старой телеги, закрыв лицо руками. Ванятка, почувствовав материнский страх, испуганно заскулил.

Князь Овчина. Фаворит покойной регентши. Человек, чьё имя в разорённой семье Корсаковых произносили только сквозь зубы, шёпотом и с самыми чёрными проклятиями.

Это он, Оболенский, велел войску вертаться на Оку, посланному спасать Стародуб от Тарновского. Пока отец Гаврилы и тысячи детей боярских стояли насмерть, отказываясь сдаваться, а затем безжалостно рубились в безнадёжной сече на улицах павшего города под саблями карателей, он спасал Москву и свою шкуру. Не пожалел и родственника своего, тоже Овчиной прозванного, но Большой Полк на Стародуб не отправил.

И теперь он — их командир? Фаворит, живший за бабьей юбкой, бросивший его отца на съедение врагам — глава личного войска государя?

— Что смутился, Корсаков? — дьяк заметил внезапную, болезненную бледность парня и подозрительно нахмурился. — Аль государева милость тебе не по нутру?

Гаврила сделал судорожный, рваный вдох. Внутри него бушевала слепая, яростная буря. Ему хотелось закричать во всё горло,