Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

матушка. В повозку садитесь, — уверенно и властно скомандовал он, не сводя глаз с золотых куполов Кремля. Он взял старого мерина под уздцы, ласково, но сильно потрепав коня по худой шее. — Ну что, Мосол. Дошли мы с тобой. Выдюжили.

Стук рассохшихся деревянных колёс по пыльному тракту возобновился с новой силой. Телега медленно, грузно, но верно начала пологий спуск в бескрайнюю долину, навстречу гудящему людскому морю и золотым маковкам.

Калужский тракт, по которому иссушенная, измождённая семья Корсаковых вливалась в пределы столицы, гудел, как растревоженный весенний улей. Москва встречала их не только золотым звоном колоколов, но и плотной стеной жёлтой пыли, тяжёлым запахом дёгтя, раскалённого железа, конского пота и тысячеголосым, непрекращающимся шумом. Для Гаврилы, привыкшего к суровой, настороженной тишине брянских лесов и широкому дыханию степного пограничья, этот город казался гигантским, чадящим котлом, чьё варево вот-вот выплеснется через края.

Их старая, скрипящая рассохшимися осями телега остановилась у высокого земляного вала, поверх которого щетинился мощный деревянный острог Калужской заставы. Здесь, у распахнутых настежь массивных дубовых ворот, сгрудились сотни подвод: тяжёлые купеческие обозы с пенькой и воском, телеги с подмосковными крестьянами, убогие повозки таких же, как они, переселенцев и паломников.

Дорогу преграждали стражники в суконных кафтанах с длинными блестящими бердышами наперевес. За их спинами шныряли приказные с дощечками и берестой, деловито собирая мыт и въездную пошлину. Гаврила, оставив телегу с притихшей матерью и испуганно озирающимися, прижавшимися друг к другу детьми, широким, уверенным шагом направился прямо к головному караулу. Его босые, покрытые запёкшейся кровью и дорожной грязью ноги не чувствовали острых камней, а спина была прямой, как древко копья.

Навстречу ему шагнул рослый десятник стражи, привычным жестом преграждая путь древком бердыша. Он смахнул пот со лба и с откровенным пренебрежением оглядел грязную, изорванную в клочья рубаху юноши, его впалые щёки и худую, едва стоящую на ногах клячу позади.

— Постой, оборванец! Куды прёшь мимо ряда? — гаркнул десятник. — Череды своей у мытарей дожидайся, вон туды становись. А буде побираться пришёл, так в Москве и своей голытьбы хватает, и без вас тошно!

Гаврила не отвёл взгляда. Он медленно, с мрачным достоинством, совершенно не вяжущимся с его лохмотьями, поднял правую руку и положил её на грудь. В предвечернем свете тускло блеснуло гладкое костяное кольцо лучника на большом пальце.

— Не гость я, служивый, не нищий и не паломник, — голос юноши прозвучал хрипло от въевшейся дорожной пыли, но твёрдо и властно. — Я сын боярский Гаврила Корсаков. С Брянского уезда, от поля. Был в холопьей кабале у князя Барятинского. Ныне же отпущен на волю с матушкой и малыми по указу государя нашего Ивана Васильевича. Пришёл в Москву, дабы кровью и железом служить ему, избавителю моему от холопьего ярма, как в указе том писано.

Десятник нахмурился, его рука, сжимающая бердыш, дрогнула. Упоминание государева указа в последние недели действовало на всех служилых людей Москвы как грозное заклинание. Он ещё раз, уже внимательнее, окинул парня взглядом. Да, одежда нищенская, но во взоре нет и тени холопской робости — лишь холодный, немигающий лисий прищур. А костяной шибаток на пальце — верный, неоспоримый знак конного стрелка, такой мужику ни к чему.

— Обожди, сын боярский, — уже совсем другим тоном, сдержанно кивнул десятник. Он обернулся и свистнул кому-то в густую тень деревянной караульни. — Эй, Фрол! Поди-ка сюда!

К воротам вразвалочку, поигрывая чётками, подошёл городовой казак. Человек бывалый, с глубоким, побелевшим шрамом через всю щеку и проницательными, смеющимися глазами под лихо заломленной бараньей шапкой. На боку у него висела кривая сабля в сильно потёртых кожей ножнах.

— Почто шумишь, Михась? — спросил казак, сплёвывая шелуху орешков.

— Вот, принимай государеву поросль. Из кабальных, по указу прощённых. Дитё боярское с Брянска, Гаврилой Корсаковым кличут, — десятник кивнул на Гаврилу. — Веди их в Замоскворечье, к приказным дьякам на запись. Как велено.

Казак Фрол окинул долгим, оценивающим взглядом Гаврилу, затем перевёл взор на бледную Пелагею, жмущую к себе Ивана на скрипучей телеге, и на старого, понурившего голову мерина Мосла.

— Ишь ты, какие волчата нынче к государю стаями бегут, — усмехнулся казак, но без злобы, скорее с бывалым одобрением. — Из самого Дебрянска, чай, топали? Далече. Ну, бывай, десятник. Ступай за мной, Корсаков. Да коняку своего не гони, тут по московским улочкам шибко быстро всё одно не выйдет.

Гаврила сухо кивнул. Повозка натужно скрипнула, колёса неохотно провернулись, и они двинулись за казаком.

Миновали ворота, и Москва обрушилась на них всей своей тяжестью. Город бурлил. Узкие, вымощенные брёвнами улицы были забиты людом до такой степени, что Фролу приходилось расталкивать прохожих широкими плечами, то и дело покрикивая: — Поберегись! По государеву делу идём!

Пахло печёным хлебом, тухлой водой из сточных канав, раскалённым металлом с многочисленных кузен и плавящимся на куполах солнцем.

Они спустились к реке Москве. Вода, мутная от недавних дождей, быстро неслась вдоль изрезанных берегов. Они переправились по наплавному «живому» мосту, который гулко ходил ходуном под копытами Мосла. Пелагея истово молилась на каждом шагу, а малые, разом раскрыв рты, смотрели на возвышающиеся на другом берегу неприступные стены из побелённого кирпича и слепящие золотые маковки исполинских соборов Кремля.

За рекой началось Замоскворечье. Фрол уверенно вёл их сквозь путаницу кривых, суетливых переулков.

— Жарко ноне у нас, малец, ох жарко, — не оборачиваясь, заговорил казак, похлопывая саблей по сапогу. — Москва, видать, что на раскалённой сковороде пляшет. Впору ты к государю поспел. Указ-от, что вас, сирот служилых, из неволи вызволил, боярам знатным поперёк глотки встал. Да кто ж теперь супротив пикнет? Государь таковы страхи да знамения явил, что люд простой за него любого боярина в клочья голыми руками порвать готов. Вы отныне — государевы люди. Таких, как ты, злых да голодных, со всех украин без счёту тянется.

Постепенно деревянные купеческие терема сменились более приземистыми постройками.

— Татарская слобода, — пояснил Фрол, указывая на высокие расписные ворота обширного двора, обнесённого тыном. — Вам сюды. Тута государевы дьяки новую роспись чинят.

Двор кипел. Десятки молодых, крепких парней в таких же рваных, пропылённых портах, но с непреклонной, вызывающей гордостью во взглядах, стояли кучками. У кого-то, как и у Гаврилы, на пальце белел костяной шибаток, кто-то бережно прижимал к груди завёрнутую в чистую тряпицу дедовскую саблю, а кто-то опирался на рогатину. Всех их объединяло одно — они были сыновьями ратников, вырванными из долговой ямы единым словом государя. Злые, недоверчивые к знати, но готовые молиться на своего малолетнего избавителя.

На высоком деревянном крыльце просторной приказной избы,