Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

теперь вызывает отвращение. И это отвращение – просто мысль, просто ты так себя настроил. Но и это пройдет, если захочешь. Когда старые эскапистские ритуалы не спасают – возникает тошнота от самого желания кайфовать. Пуэр презирает душных, но боится стать таким же. Это защита от взросления, замаскированная под презрение. Он называет их «чудаками», но на самом деле боится, что сам превратится в унылого, предсказуемого обывателя, потеряв свою «космическую искру».

Рас…здяй

Песня «Рас…здяй» Ленинграда – чистокровный манифест архетипа Puer Aeternus. Только в самом его нигилистическом, инфантильном, анархическом варианте. Давайте разберем по кусочкам.

«А на работу не хожу/И радио не слушаю»

Классика Пуэра – отказ от интеграции в социальную структуру. Работа – символ взрослого мира, обязательств, линейного времени и дисциплины. А радио – голос массового сознания, внешний шум, от которого он отворачивается. Пуэр отвергает эти атрибуты, потому что они «пригвождают» его к реальности. Он хочет парить.

«А что мне боженька подаст/Выпью и покушаю»

Здесь детская зависимость от магического внешнего источника. Пассивное ожидание чуда. Пуэр живет по логике: я не лезу в реальность, пусть реальность сама обо мне позаботится. Это инфантильная форма духовности: «вселенная позаботится». Это отражает и тень Пуэра: беспомощность, неспособность самостоятельно содержать себя, жить по законам земли.

«Я – рас… здяй»

Ключевое слово. Он сам себя так называет, не скрывая и не стыдясь. Это осознанное принятие своего архетипа, но в его темной, хаотичной стороне. Тут нет светлого детского потенциала – только бравирование отказом от ответственности. Это уже вторая стадия эволюции Пуэра, уже не 20-летний бездельник, а 40-летний рас…здяй.

«А жопу рвать не буду я/Из-за бабок и бабья»

Полный отказ от мужского соревнования, достижений, устремлений. Он не хочет быть мужем, добытчиком, лидером, не хочет «стараться ради женщины». Отказ от инициации, от архетипа Героя. Как будто взрослая мужская жизнь разрушит его целостность.

«А никуда я не спешу/Почитаю, попишу»

Это самая романтизированная часть Пуэра – образ мечтателя, поэта в халате, не скованного часами. Почитать, пописать – значит побыть в пространстве духа, идей, иллюзий. Здесь живет неприкосновенность внутреннего мира.

«Погуляю по квартире/Упаду на унитаз/Затем выйду на балкон/Поплевать в рабочий класс»

Финал – чистый панк. Он бродит по комнате как по собственной вселенной. Унитаз и балкон – два трона: первый телесный, второй – социальный. Плевок вниз – акт отчуждения от «взрослых», работающих, реальных людей. Это жест ненависти и страха перед взрослением, превращенный в насмешку.

Пуля-дура

Песня «Пуля-дура» Хаски: Вечный мальчик на дороге в никуда.

«Не хочу быть богатым, не хочу быть богатым. Я хочу быть автоматом, стреляющим в лица»

Как я уже говорил, Пуэры – очень интересные. Они могут с ходу вам изобрести сто видов новой духовности. «Деньги – это зло, успех – для лохов, а я хочу быть автоматом». Наш герой начинает с классического Пуэрского заклинания – отрицания всего, за что цепляются нормальные люди. Красота? Нафиг не нужна. Это же ответственность – следить за собой, нравиться другим. Богатство? Тоже отстой. Деньги – это взрослые игры, а взрослеть он не собирается.

Вместо этого он выбирает гениальный компромисс – стать автоматом. Почему?

– Автомат не думает. Нет мучительного выбора, нет экзистенциальных кризисов.

– Автомат не чувствует. Никаких обид, разочарований, любовных мук – только «та-та-та» в лица.

– Автомат не стареет. Вечная молодость, вечный бунт, вечный «огонь по штабам» (даже если «штаб» – это всего лишь офис его отца, куда он не хочет устраиваться).

Такой оптимизированный побег от реальности. Зачем быть человеком, если можно быть оружием?

«Варенье из солнца на козырьке. В рюкзаке стихотворенье на собственном языке».

«Варенье из солнца» – образ из детских воспоминаний (солнце = тепло, варенье = бабушка, ностальгия). Но оно «на козырьке» – то есть уже засохло, превратилось в липкую гадость. Не хватает только пропеллера на кепке. Пуэр ностальгирует по детству, но даже оно у него грязное и неудобное.

«В рюкзаке стихотворенье на собственном языке» – намеренно хочет, чтобы его не понимали, дистанцируется от других, носит стихи с собой, но никому не показывает. Он живет в своем мире, в рюкзаке, чеховский человек в футляре.

«В случайном автобусе вру в диктофон. Я всегда в расфокусе, я всегда фон».

«Вру в диктофон» – гениально, записывает свою ложь, чтобы потом слушать ее в цикле. «Я в расфокусе, я фон» – девиз профессионального маргинала. Не участвует в жизни, а наблюдает, как размытое пятно на заднем плане. Стратегия избегания: если ты никогда не в фокусе, то и спрашивать с тебя нечего.

«Одинокие двуногие, сторукая орда. Люди пахнут супом, как старухина м*нда».

Пуэр отказывается видеть в людях личностей, превращая их в безликую массу. Защитный механизм: если мир абсурдное стадо, то и сам герой не обязан быть его частью. «Сторукая орда» – отсылка к мифологическим чудовищам (великаны Гекатонхейры), что подчеркивает гротескность и враждебность мира в его восприятии. Запах супа и «старухина манда» (вульгарный образ старости) вызывают у Пуэра физиологическое отторжение. Страх собственной смертности (Пуэр хочет остаться вечным юношей, а мир напоминает ему о тлении). Это проекция Тени – непринятых, отвратительных аспектов собственной психики, которые герой приписывает окружающим.

«Очереди в очереди к кожному врачу. Я ничего не чувствую, я больше не хочу».

Очереди к «кожному врачу» – намек на поверхностность мира (лечат кожу, а не душу), что усиливает его цинизм. Действительно, зачем лечить кожу, пусть прыщами зарастает. «Не чувствую, не хочу» – лучше онеметь, чем заниматься простыми мирскими делами, стоять в очереди к дерматологу, Пуэр ведь парит над всем этим, врачами, прыщами, он про идеи, про вечность. У него экзистенциальная сыпь, и ее ничем не вывести.

«Я не хочу перепихон. Я хочу Иерихон. На пуле-дуре верхом. Голодным еретиком».

«Перепихон» (секс подростковым сленгом) vs. «Иерихон» (разрушенный библейский город). Пуэр отказывается даже от простых естественных радостей (секс) в пользу тотального краха, потому что только в хаосе он чувствует себя свободным. «Перепихон»? Фу, банальщина! «Иерихон»? Да-да, стены рушатся, все в огне – вот где настоящая романтика! «Пуля-дура» – это и оружие, и сам герой: слепой, летящий навстречу гибели.

«И катиться, и катиться по проспекту колесом. Одинокий юноша с простреленным лицом».

Метафора бесцельного движения, где даже боль («простреленное лицо») не останавливает. Он катится по жизни колесом, стреляя в лица стихами и цинизмом. Вечный юноша с диктофоном, врущий самому себе.

Хаски использует брутальную эстетику (грязь, боль, абсурд) как зеркало внутреннего распада Пуэра. Уже не романтика «красивого страдания», а крик души, которая уже почти разучилась чувствовать.