Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко

Юлиана Панича «Проводы белых ночей» (1969), снятого по одноимённой пьесе Веры Пановой. Отношения Валерика с наивной и чистой Ниной мало чем отличаются от отношений Зилова и Ирины. Свою работу Валерик воспринимает почти так же, как и Зилов: как «пенсию за просиживание штанов». Переклички между «Утиной охотой» и «Проводами белых ночей» усиливаются ещё и за счёт того, что роль одного из друзей Валерика, Германа, исполняет Геннадий Богачёв – будущий официант Дима из «Отпуска в сентябре» Виталия Мельникова (только в фильме Панича Герман ведёт себя скорее в духе Кузакова).

Есть в генеалогии Зилова и заграничные кинородственники. Первым среди них нужно назвать журналиста и писателя Марчелло Рубини (Марчелло Мастроянни) – главного героя фильма Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960). Постоянно возникающее у Марчелло желание стать затворником и сесть за написание книги находит соответствие в неизменном стремлении Зилова отправиться на утиную охоту. Даже знаковый в пьесе Вампилова монолог-исповедь Зилова перед закрытой дверью, за которой, как он полагает, находится его жена Галина (в действительности у той стороны двери оказывается Ирина), мизансценировочно и функционально совпадает с «дистанционным» разговором Маддалены (Анук Эме) с Марчелло (Маддалена находится вне комнаты, а Марчелло не подозревает, что его слова с определённого момента слушает её очередной любовник).

В записных книжках Вампилова есть фрагмент, датируемый 14 февраля 1962 года: «Три происшествия. Видел „8 ½“ Феллини, меня приняли в Союз писателей, Синявскому и Даниэлю дали соответственно семь и пять лет. „8 ½“ Феллини сбивает с ног, являет желание начать всё сначала или молчать в тряпочку». Последствия сногсшибательного удара, нанесённого фильмом итальянского режиссёра, ощущаются и в «Утиной охоте». В «8 ½» художественная динамика обеспечивается силовым напряжением между сновидением и реальностью, ложью (вымыслом) и правдой жизни. Этому же принципу подчинена и композиция «Утиной охоты», построенная как чередование «лиц и разговоров, вызванных воображением Зилова», его воспоминаний (всего их пять) и прямого воспроизведения похмельной действительности. Героиня Клаудии Кардинале, также носящая имя Клаудия, в «8 ½» как бы предугадывает Ирину из «Утиной охоты». Феллиниевский Гвидо Ансельми (Марчелло Мастроянни) связывает с Клаудией мечты о «духовном возрождении», поэтому и здесь нельзя не вспомнить Зилова и Ирину. Жена Гвидо Луиза (Анук Эме) – «сестра» жены Зилова Галины (и в фильме, и в пьесе героини покидают мужей, не умеющих любить по-настоящему и постоянно их обманывающих). Любовница Гвидо Карла (Сандра Мило) может быть сопоставлена с любовницей Зилова Верой (некоторые исследователи пытались объявить Веру «русской Кабирией», но с главной героиней «Ночей Кабирии», сыгранной Джульеттой Мазиной, она не имеет ничего общего)[71].

Не будем забывать, что Вампилов не кинорежиссёр, не сценарист, а именно драматург, писатель. Поэтому просто необходимо уделить внимание и тому, кто из литературных героев может быть вписан в родословную Зилова.

Критики таким вписыванием занимались неоднократно. В результате у дверей воображаемой Зилов. кой «приёмной» столпилось великое множество литературного народа. Там можно встретить Онегина, Печорина, Фёдора Протасова из «Живого трупа» Л.Н. Толстого, лейтенанта Глана из романа Кнута Гамсуна «Пан»…

Подробнее бы хотелось остановиться на преемственности, которую у Зилова обнаруживают по отношению к героям Альбера Камю. Впервые на неё обратил внимание самого Вампилова молдавский писатель Серафим Сака (1935–2011), прочитавший «Утиную охоту» на семинаре молодых драматургов в Ялте в 1970 году.

Биограф Вампилова Андрей Румянцев так излагает его аргументацию: «Ему [Серафиму Саке] показалось, что у Зилова есть какое-то сходство с главным персонажем романа Камю „Чужой“ (в другом переводе – „Посторонний“). Поэтому он и спросил сибиряка, давно ли тот читал произведение француза. И получил ответ, что в годы, когда писалась „Утиная охота“, Камю у нас только начали переводить. В свою очередь, Саша живо заинтересовался:

– Уж не показалось ли тебе, что Зилов – тоже „чужой“?

– Нет.

– Тогда о чём ты?

– Совсем наоборот, – сказал я, улыбаясь ему в ответ.

– То есть?

– Зилов так отождествлён, синхронизирован с существованием, с бытом, что в конечном счёте вполне логично отталкивается от него, но не как чужой, а как отчуждённый.

– Да?!

– Да, – сказал я.

– А конкретней? – улыбнулся он.

– А конкретней трудно сказать.

– Говори, у тебя хорошо получается. Не зря ты родился в Европе, в отличие от меня… Я ведь родился в Азии.

– У Зилова возникло отчуждение от собственного „я“. Среда не хочет принять его таким, каким он хочет предстать перед ней. А таким, каким хочет видеть его среда, он не желает становиться. Отсюда проистекает, может быть, его наивная, но биологически абсолютно необходимая жажда общения с природой».

Комментируя это притягивание Зилова к тридцатилетнему алжирскому французу по фамилии Мерсо (Зилову, напомним, тоже тридцать лет) – главному герою романа Камю «Посторонний» (1942), – следует сначала разобраться, всё ли верно в библиографических контраргументах Вампилова. Действительно, в Советском Союзе «Посторонний» был впервые опубликован в девятом номере журнала «Иностранная литература» за 1968 год (перевод Норы Галь). Если принять во внимание, что «Утиная охота» была, как принято считать, закончена в 1967 году, то вопрос о влиянии «Постороннего» на вампиловскую пьесу как будто бы снимается. Однако нужно помнить, что первый перевод «Постороннего» на русский язык был сделан Георгием Адамовичем и вышел в Париже в 1966 году под названием «Незнакомец». Есть сведения, что этот тамиздатовский роман Камю был доступен и советским читателям: ходил по рукам вместе с другими текстами французского писателя – самиздатовскими переводами «Чумы» и нобелевской лекции.

Но даже если Вампилов не читал Камю или прочёл его уже после того, как завершил работу над «Утиной охотой», это не отменяет принципиальной общности ключевых художественных установок у французского писателя и русского драматурга. «Утиная охота» не имеет, конечно же, отношения к обличительной, сатирической, нравственно-воспитательной и уж тем более антиалкогольной литературе. Это, как и «Посторонний» Камю, экзистенциальное произведение об ответственности человека за своё существование и о поисках глубинного смысла бытия. Зилов вполне бы мог признать своими слова, сказанные Мерсо: «Из бездны моего будущего в течение всей моей нелепой жизни подымалось ко мне сквозь ещё не наставшие годы дыхание мрака, оно всё уравнивало на своём пути, всё доступное мне в моей жизни, такой ненастоящей, такой призрачной жизни. Что мне смерть „наших ближних“, материнская любовь, что мне бог, тот или иной образ жизни, который выбирают для себя люди, судьбы, избранные ими, раз одна-единственная судьба должна была избрать меня самого».

Характеристики, которые вполне подошли бы для описания жизненной позиции томимого скукой[72] и задумывающегося о самоубийстве Зилова, содержатся ещё в одном произведении Камю – эссе «Миф о Сизифе» (1942). В нём говорится: «Бывает, что