Игры Ариев. Книга шестая - Андрей Снегов

Наши предки объединились, когда Твари впервые выползли из Прорывов. Они забыли кровную вражду, забыли накопившиеся обиды, забыли споры о границах и долгах — потому что поняли: поодиночке их сожрут. Поодиночке каждый род — легкая добыча. Каждая крепость — открытые ворота. Каждое княжество — жертва, которая лишь ждет своей очереди быть растерзанной!

Я говорил, и с каждым словом мой голос становился тверже, а руны пульсировали все ярче, наполняя слова той неосязаемой силой, которая заставляет людей слушать, даже если они не хотят.

— Мы выстояли, потому что действовали единым фронтом, плечом к плечу, забыв все, что разделяло нас прежде. Мы смогли остановить Тварей, единственные из всех народов, живущих на Земле. Наша Империя рождена не из жажды власти одного человека или одного рода, она существует благодаря пониманию — разрозненные княжества обречены! Сегодня, спустя столетия, ничего не изменилось. Твари не стали слабее. Прорывы не стали меньше. Они не перестали разверзаться под нашими ногами, изрыгая из своих недр чудовищ, которые не знают ни жалости, ни усталости, ни страха!

Я сделал паузу. Мне показалось, что тишина стала еще плотнее и гуще — словно мороз сковал не только землю, но и время.

— Верность Империи и верность друг другу — вот две опоры, на которых стоит наш мир. Уберите одну — и рухнет все. Вырвите из стены один камень — и она обвалится, погребя под собой и правых, и виноватых. Мы — одна стена. Каждый род — камень в этой стене. Каждый рунник — раствор, скрепляющий эти камни. И горе тому, кто решит расшатать кладку ради собственной корысти или ради чужого золота!

Я повернулся вполоборота и указал мечом на помост, на застывшие в позорных позах тела приговоренных.

— Перед вами — предатели. Нелюди, недостойные называться ариями. Недостойные носить руны на запястьях. Недостойные дышать тем же воздухом, которым дышите вы. Они подняли оружие на своего Апостольного князя — на того, кому присягали, кому клялись в верности, кого обязаны были защищать ценой собственной жизни!

Закончив фразу на высокой ноте, я сделал паузу, а затем продолжил речь.

— Я объявляю свою волю! Волю Апостольного князя Псковского, законного правителя этих земель и хранителя их рубежей!

Я замолчал на мгновение, а после произнес — раздельно и четко, вколачивая каждое слово в уши собравшихся на площади, словно гвозди — в помост.

— Каждый, кто поднимет меч на Апостольного князя, — умрет! Каждый, кто поднимет меч на соседа без должной на то причины, — умрет! Каждый, кто не придет на помощь в Прорыве, кто останется в стенах своей Крепости, пока его соседи умирают, — умрет! Не от лап Тварей — от моего клинка! Потому что тот, кто бросает своих в беде, хуже Твари. Тварь убивает по природе своей, а предатель — по собственному выбору!

Я замолчал, вернулся к краю помоста, активировал руны, и они вспыхнули одна за другой, десять огненных знаков, выстроившихся цепочкой на моем запястье. Меч ожил — Рунная Сила хлынула по стали, как расплавленное золото по желобу, и клинок ярко вспыхнул.

Я перевел взгляд с клинка на стариков. Волховский и Гросский, стоявшие чуть поодаль, смотрели на меня одобрительно и разве что не кивали, как игрушечные болванчики.

Я снова оглядел притихшую толпу и вспомнил Игры. Вспомнил, как казнил предателей на глазах у других кадетов — там, на Полигоне, в стенах древней Крепости, под таким же низким, затянутым серыми тучами, небом. Вспомнил, как золотой клинок опускался на шеи приговоренных, и их головы катились по камням, оставляя за собой кровавые следы.

Бешеный Пес — меня не зря прозвали так. В этой кличке мне не нравилось слово «бешеный», потому что бешенство — это потеря контроля. Псом я действительно стал. Пока цепным — привязанным к трону Псковского княжества, к воле Императора, к обязательствам перед Волховским и Гросским, к долгу перед живыми и мертвыми. Но в душе хорошего пса всегда живет его свободолюбивый предок — волк. Волк, который однажды перегрызет цепь, чтобы стать вожаком большой стаи и диктовать свои правила.

Я подошел к первому приговоренному и занес меч над головой. Руны на моем запястье загудели, наполняя тело силой, и я почувствовал, как мышцы наливаются привычным жаром, время замедляется, а мир сужается до одной-единственной точки — до основания шеи приговоренного.

Взмах меча, глухой удар клинка о колоду, и голова первого гвардейца отделилась от тела и покатилась по помосту. Обезглавленное тело обмякло, а из обрубка шеи хлынула кровь — густая, темная, почти черная на морозе. Она растекалась по помосту, заполняя щели между досками, стекая вниз, на утоптанный снег, окрашивая его багровыми пятнами.

Я не стал тянуть время, шагнул ко второму и нанес второй удар. Затем третий, четвертый, пятый. Я работал методично, без спешки и без промедления. Каждый удар был точным и смертельным, руны на запястье ярко светились, а золотой свет клинка мешался с темным блеском крови.

Я старался не думать. Старался не видеть в гвардейцах людей — людей с именами, семьями и воспоминаниями. Это были предатели. Мятежники. Нелюди, которые нарушили клятву и подняли оружие на своего князя. Каждый из них заслуживал смерти, и я был её орудием — не палачом, а судьей, который выносит приговор и приводит его в исполнение.

Помост был залит кровью. Она хлюпала под подошвами, парила на морозе, и ее тяжелый медный запах напитал морозный воздух, перебивая аромат сосновой смолы. Мои рукава стали красными по самые локти, а запятнанный княжеский мундир превратился в одежду мясника, но мне было плевать.

Спустя минуту я подошел к последнему — Горбскому и встал сбоку. Он не дрожал, нее стонал и не пытался вырваться. Веслав знал, что умрет, когда соглашался меня убить, а окончательно уверился в этом в тот момент, когда Волховский разбросал его ветеранов по казарменному двору, как мальчишка разбрасывает оловянных солдатиков.

Он не сдал своих нанимателей даже под пытками, и я уважал его за это. Уважал и ненавидел одновременно, испытывая двойственное чувство, которое разъедало душу, как кислота разъедает металл. Этот человек был убийцей моей семьи. И этот же человек был воином, достойным уважения. Воином, заслуживающим смерти.

Я резко опустил меч, довершая начатое, повернулся к замершей толпе и, стоя посреди учиненной бойни, почувствовал знакомое тепло. Оно разливалось по руке от запястья к локтю. Затем тепло превратилось в жар — нестерпимый, опаляющий, проникающий до самых костей.

Рунная Сила хлынула в мое тело,