История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

этого историка, которые я привёл, дают понять, что в армии Тиберия не всегда одобряли его медлительность. Сам Август поначалу был недоволен и даже заподозрил, что Тиберий намеренно затягивает войну, чтобы удержать командование. Желая подтолкнуть его к активным действиям, на следующий год он отправил к нему Германика, тогда ещё квестора, во главе набранных в Риме и Италии войск. Он рассчитывал и на энергию молодого принца, находившегося в расцвете сил, и на его прямодушный, искренний и благородный характер, неспособный к каким-либо помыслам, противоречащим долгу.

Квинт Цецилий Метелл Критский и Лициний Нерва Силиан (758 г. от основания Рима, 7 г. н. э.)

При консулах Метелле Критском и Нерве Силиане опрометчивость двух легатов и понесённые римлянами потери оправдали осторожность Тиберия.

Цецина Север, вынужденный вернуться в Мезию для защиты провинции от набегов даков и сарматов, в этом году снова выступил против паннонцев вместе с Плавтием Сильваном, который привёл ему значительные подкрепления из заморских областей. Войска под их командованием состояли из пяти легионов и вспомогательных отрядов, точное число которых не указано (из них упоминается лишь фракийская конница Реметалка). Они двигались беспечно, считая, что враг далеко. Внезапно они оказались окружены. Всё смешалось, всё обратилось в беспорядочное бегство – кроме легионов. Их доблесть исправила ошибку полководцев и остановила разгром: они сначала устояли, затем перешли в наступление, разбили врага и одержали победу. Но победа далась дорогой ценой – погибли не только многие солдаты, но и несколько видных офицеров.

Тиберий же, напротив, вёл войну против противостоявших ему мятежников осмотрительно: лишая их продовольствия, захватывая ключевые позиции, он довёл их до того, что они не могли больше терпеть голод и не решались принять предлагаемое сражение. Они оставили равнины и укрепились в горах.

Тем временем Германик разбил в открытом бою мазеев, далматское племя.

Марк Фурий Камилл и Секст Ноний Квинтилиан (759 г. от основания Рима, 8 г. н. э.)

На третий год войны Тиберий начал пожинать плоды своей разумной стратегии. Мятежники, разорённые и измученные голодом, страдающие от болезней, вызванных лишениями и скудной пищей, захотели мира. Они все покорились бы, если бы не зачинщики восстания, боявшиеся, что римляне не пощадят их. В конце концов паннонцы сдались. Вся их молодёжь, собравшаяся у реки Бафин, сложила оружие и пала на колени перед победителем. Из двух главных вождей – Батона и Пиннеса – один был захвачен в плен в стычке, подробности которой неизвестны, а другой сдался добровольно. Так Паннония была усмирена, и оставалось лишь подавить далматов, которые, будучи первыми поднявшими мятеж, оказались и самыми упорными. Для полного окончания войны потребовался ещё один поход.

Квинт Сульпиций Камилл и Гай Поппей Сабин (760 г. от основания Рима, 9 г. н. э.)

Этот последний поход оказался не менее тяжёлым. Тиберий разделил войска на три части: одну вверял Лепиду, другую – Силану, а третью возглавил сам вместе с Германиком. Эти армии рассыпались по всей Далмации, опустошая земли, сжигая поселения, так что у далматов остались лишь два оплота – Андетрий близ Салоны и Ардуба. Первую осадил Тиберий, вторую – Германик.

Осада Андетрия была трудной и кровавой. Запершиеся там проявили такое упорство, что, даже после бегства их вождя Батона (который, не видя надежды, покинул их), продолжали обороняться, и взять крепость удалось лишь штурмом.

Ардуба тоже не сдалась бы без боя, если бы среди осаждённых не начались раздоры. В городе было много перебежчиков, знавших, что римляне их не простят, и желавших сражаться до конца. Местные же жители склонялись к сдаче. Спор перерос в настоящее сражение, и что особенно примечательно – женщины, более чем мужчины упорные в защите своей свободы, встали на сторону перебежчиков против своих мужей. Жители одержали верх и открыли ворота римлянам. Тогда отчаявшиеся женщины предпочли смерть рабству: схватив детей, они бросались с ними в заранее разведённые костры или в реку, протекавшую у стен города.

Это был последний подвиг той войны. Батон Далматский, вокруг которого еще оставался отряд вооруженных людей, не осмелился более испытывать судьбу и предложил Тиберию сдаться при условии сохранения жизни для себя и своих близких. Его предложение было принято; он явился в римский лагерь и предстал перед трибуналом Тиберия с благородной твердостью. На вопрос о причинах восстания он ответил: «Римляне, слушающие меня, вините в этом самих себя. Для выпаса своих стад вы посылаете волков, а не пастухов».

Так закончилась война с паннонцами и далматами, которую Светоний назвал самой значительной и страшной из тех, что римлянам пришлось вести после Пунических войн. Это сильное утверждение. Кимвры и тевтоны, несомненно, угрожали Риму куда большей опасностью. Но верно и то, что в данной войне численность и доблесть врагов, а также их близость к Италии могли внушать римлянам серьезные опасения.

Август так и считал. Хотя ему было семьдесят лет, он переехал в Римини, чтобы быть ближе к театру военных действий и иметь возможность оперативно отдавать распоряжения. Он также приложил большие усилия, чтобы успокоить народ, легко поддающийся панике, если страх уже овладел им. Следуя политике, которую я отнюдь не одобряю, он счел нужным подыграть суеверным предрассудкам толпы, благоволившей к одной женщине, которая, вырезая на руке таинственные знаки, выдавала себя за пророчицу. Видя, что народ слушает ее с восторгом, он сам притворился, будто верит ей, и совершал жертвоприношения, которые она предписывала для победы римского оружия.

Эти уступки казались ему тем более необходимыми, что нужды войны вынудили его ввести новый налог – пятидесятую часть от цены каждого проданного раба. Это дополнительное бремя, наложенное на недавно введенный налог на наследство (двадцатая часть), усугублялось сохраняющимся дефицитом продовольствия, тяготами и рисками войны. Все это могло раздражать и отталкивать народ, если бы Август не смягчал ситуацию уступчивостью, порой даже чрезмерной.

Успешное завершение войны исправило положение, и за это благодарили Тиберия, чьей заслугой была эта великая победа. Светоний пишет, что, хотя Август не раз уговаривал его оставить предприятие, сопряженное со слишком большими опасностями, Тиберий упорно продолжал борьбу, пока не довел ее до славного конца. В ведении войны он проявил благоразумие, активность и – что особенно примечательно для его характера – человечность и мягкость. Веллей, очевидец событий, утверждает, что Тиберий проявлял бесконечную заботу о больных или раненых офицерах. Его повозка и носилки были предназначены для них. Кстати, это показывает, насколько скромны были тогда в римской армии удобства и обоз: во всей огромной армии не было ни одной повозки или носилок, кроме тех, что принадлежали полководцу. Веллей добавляет, что Тиберий лично обеспечивал все необходимое для лечения: помощь врачей и хирургов, лекарства, подходящую для больных пищу и даже баню, все принадлежности для которой были доставлены в лагерь по его приказу исключительно для этой цели. Сам же он всегда передвигался верхом, а за столом сидел, как и все его гости. Будучи строгим к дисциплине, он не впадал в излишнюю суровость, предпочитая предупреждения и выговоры наказаниям; многое он закрывал глаза, но пресекал злоупотребления, если они заходили слишком далеко и могли стать заразительными. Какая жалость, что государь, так хорошо понимавший добродетель, впоследствии предпочел ей порок и тиранию!

Победа Тиберия подчинила Риму обширную территорию – Иллирию, лежавшую между Нориком и Италией, Дунаем и Адриатическим морем, Фракией и Македонией. Особую ценность этой победе придало то, что она совпала по времени с разгромом Вара в Германии, так что не оставалось сомнений: если бы паннонцы и далматы еще сопротивлялись, победившие германцы присоединились бы к ним.

Тиберий был удостоен триумфа, которого вполне заслуживал. Ему предложили и другие почести: некоторые в сенате настаивали на почетном прозвище – например, «Паннонский» или «Непобедимый». Другие, желая подчеркнуть в нем качество, которым он скорее казался, чем обладал, предлагали прозвище «Благочестивый» – то есть исполненный сыновней преданности к своему приемному отцу, императору. Августу, возможно, не слишком