Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

не отличается от формальной логики, ибо те исходные принципы, на которых строится последняя, сохраняются и здесь. Но формальная логика недостаточна, и поэтому надо развивать диалектическую логику. Щедровицкий же предлагает худший вариант формальной логики — логистику[103].

Он разделяет процесс мышления на знание и познание, но делать это нельзя. Определяя знание как соотнесение, Щедровицкий высказывает довольно тривиальную вещь. Но весь вопрос в том, что соотносится с предметом. Щедровицкий указывает, что такими элементами, соотносимыми с объектами, являются символы, то есть буквы, из которых состоят слова. Но тогда он не имеет никакого права говорить об отражении. Так как символы не есть отражение предмета, а только обозначения, то поэтому, когда Щедровицкий дальше анализирует функции символов, то он анализирует не процесс отражения (ибо символы не есть отражение), а только название предмета. Но при таком понимании отражения мы оказываемся неизбежно на позициях теории иероглифов.

Как стоит вопрос об отражении? В истории философии его анализ шел с двух сторон.

1. Анализ отражения с точки зрения содержания (французские материалисты).

2. Анализ отражения с точки зрения формы (вся немецкая классическая философия).

Диалектическая же логика анализирует отражение, рассматривая форму и содержание в единстве. Поэтому процесс познания нельзя делить на знание и познание. Что, например, в «Капитале» есть знание, а что познание?

Одним из основных пороков доклада, на мой взгляд, является то, что в нем постулируется попытка рассматривать вопрос о том, что отражают приемы мышления вне зависимости от содержания.

В чем видит Гегель формализм формальной логики? В том, что формы мышления изучаются вне связи между собой, как случайные. Таким образом они выступают как внешние, субъективные, в них не заключено знание предмета. По этому основанию шло разделение на онтологию и формальную логику. У Гегеля это все объединяется, то есть категории и учение о знании и т. д. Делается это им не чисто механически. Он, например, пытается раскрыть суждение как форму, прежде всего, в связи с вопросом о том, какое знание в нем содержится. А из этого вытекает и принцип классификации суждений. В формальной логике они перечисляются как равноценные. У Гегеля основной принцип классификации — это познавательная ценность суждений, то есть он рассматривает их не только с точки зрения мыслительных форм, но и с точки зрения того, какое знание о предмете содержится в этих формах (единичное, особенное или всеобщее).

Категории у Гегеля есть знание о субъекте и знание об объекте, то есть основной принцип Гегеля состоит в том, что формы мышления должны изучаться в связи с содержанием. Он показывает, в чем состоит содержание таких приемов, как анализ, синтез, показывает, что анализ есть восхождение от единичного к особенному и от особенного ко всеобщему.

Формальная логика, которая изучала формы мышления вне их отношения к объекту, подходила к вопросу метафизически, но, одновременно, она подходила к вопросу и эмпирически, ибо она пыталась просто описать имеющиеся налицо формы мышления. Та же самая линия проводится и в докладе Щедровицкого. Эта же мысль есть и у Зиновьева. Возьмем, например, его пример с отрубанием головы у лошади. Зиновьев говорит, что если мы хотим изучить, например, лошадь и для этого расчленяем ее (например, отрубаем ей голову), то сама операция по расчленению лошади не отражает свойств лошади. Но в мышлении это не так. Пример с отрубанием головы показывает, что здесь делается попытка подойти к исследованию мышления чисто внешним способом.

Для нас, марксистов, изучение приемов мышления имеет ценность только в том случае, когда изучение этих приемов дает возможность изучения предмета, то есть приемы не только должны указывать, что надо делать, но и указывать, как это делать.

Под формой мышления я понимаю связь понятий, которая изучается и формальной, и диалектической логикой. В формальной логике эта связь изучается не на основе отношения мысли к объекту. В диалектической же логике формы мысли должны изучаться в их отношении к объекту, то есть должны изучаться категории. Современная логика есть диалектическая логика категорий, а Щедровицкий же, по существу, идет по пути формальной логики.

Давыдов В.: В своем докладе Щедровицкий стремился очертить круг проблем, являющихся специфическим объектом логики как научной дисциплины. Ясно, что логика изучает мышление. Но мышление имеет много сторон, много свойств и изучается не только логикой, но и психологией, и педагогикой и т. д. Какой же аспект мышления изучается логикой? В чем действительность логического?

Мне думается, что в рассматриваемом докладе мы не находим достаточно определенного и убедительного ответа на этот вопрос. Автор строил свое представление о логическом на основе анализа ряда мыслительных операций, но все дело в том, что эти операции как факты мышления имеют синтетическую структуру, и что в них логическое — это еще необходимо выяснять, а не отождествлять сам факт мыслительной операции с логическим.

Мне думается, что анализ природы логического следует начинать с рассмотрения функций мышления как особой формы субъективной деятельности человека. И здесь можно отметить следующее. Всякое содержание действительности входит в сферу мышления тогда, когда оно становится мыслью. Мысль — это кирпичик того содержания, которое обеспечивает возможность мыслить о предметах и явлениях мира. Что такое мысль? Известно, что любая мысль выражается в слове, и только в словесной оболочке некое содержание является содержанием мысли. Почему так?

Я полагаю, что причину этого обстоятельства, а также и природу мысли следует искать в ситуации ее происхождения как общественного явления. Действительно, условия человеческой жизнедеятельности таковы, что каждый человек должен (и может) использовать познавательный опыт других людей. Очевидно, что опыт одного человека может быть передан другому посредством слов. Но это означает, что один человек посредством языка восстанавливает для другого определенное положение вещей, которое недоступно последнему для непосредственного созерцания. А этот «другой человек» должен в своем сознании сконструировать ту действительность, которая передается ему в формах языка, — и тем самым «знать» и оперировать тем, что ему непосредственно, чувственно не дано.

Итак, есть действительность сообщения знания о непосредственном. И в этом процессе возникает опосредованное знание, фиксируемое в формах языка. Последнее и есть мысль.

Мысль — это определенное положение вещей, непосредственно созерцаемое одним человеком и сообщаемое посредством языковых форм другому, который конструирует передаваемое содержание без его непосредственного созерцания.

Мысль как форма знания возникает в ситуации сообщения. И действительность ее возникновения предполагает:

— во-первых, определенные закономерности «рассечения» чувственной действительности с целью сообщения о ней другому человеку;

— во-вторых, определенные закономерности самого процесса сообщения (передачи) расчлененного содержания другому человеку;

— в-третьих, определенные закономерности, по которым в словесной форме полученный «другим человеком» материал конструируется так, чтобы совпасть с первичной картиной, подлежащей сообщению.

Очевидно,