Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

Я молча прошел к высокому креслу во главе стола. Слуги засуетились. Один подал свежий хлеб, другой — кувшин с вином, третий — тарелку с фруктами и холодной дичью. Я кивком отпустил их и принялся за еду. Действия мои были медленными, механическими. Я не чувствовал вкуса пищи. Она была просто топливом, необходимостью для изможденного тела.

Тишина в зале была звенящей, гнетущей. Все присутствующие старались не смотреть в мою сторону, но я чувствовал на себе десятки колких, испуганных взглядов. Они ждали. Ждали слова, приказа, взрыва ярости. Но у меня не было для них ничего. Мои мысли были далеко.

Я мысленно вновь и вновь прокручивал вчерашнюю ночь. Каждый взмах клинка, каждое заклинание. Слова вампира, оброненные им с ледяным презрением. Он не просто напал на Настю, оказавшуюся ближе других. Он целенаправленно пришел за ней. За той, чья кровь, чья душа были ключом к чему-то очень важному для них. Для Хозяина.

Имя это, пустое и всеобъемлющее, жгло мне мозг. Кто он? Некромант, достигший невиданных высот власти? Древнее божество Тьмы, пробудившееся ото сна? Или нечто иное, чему у нас даже названия нет? Он был призраком, тенью за кулисами этой войны. Хозяин не выходил на поле боя, но его присутствие ощущалось в каждом шаге его приспешников. Именно он открывал эти бесчисленные разрывы в Навь, через которые на наш мир выплескивалась нечисть. Пока он на свободе, мы будем вечно бегать, тушить пожары и хоронить своих.

Мне нужна была зацепка. Любая. Пылинка, которую они упустили. Слово, оброненное впустую. След, который не смогли замести.

Я отпил глоток вина. Терпкая влага не принесла облегчения.

Взгляд мой упал на офицера стражи. Молодой еще парень, лицо бледное, глаза бегают. Он был одним из тех, кто первым ворвался в покои Насти после взрыва. А затем прибыл туда, где взорвался тот ублюдок. Он видел то месиво, что осталось от слуги Хозяина.

— Офицер, — мой голос прозвучал хрипло и громко в гробовой тишине.

Тот вздрогнул так, что чуть не выронил алебарду.

— Ваше Величество?

— Тот… кто взорвался. Осматривали место? Было ли что-то? Что-то, что не принадлежало ему?

Офицер замер, на лбу у него выступили капельки пота. Он понимал, что от его ответа может зависеть многое.

— Мы… мы собрали все, что смогли, Ваше Величество. Кусочки… ткани, костей. Все отправлено в Башню Чародеев на анализ. Но… — он заколебался.

— Но? — в моем голосе прозвучала сталь.

— Была одна вещь… Правда, маги сказали, что это ерунда. Не имеет значения.

Я медленно поднялся из-за стола. Стул с грохотом отъехал назад. Весь зал замер.

— Что за вещь? — спросил я, подходя к нему.

Офицер, побледнев еще больше, судорожно порылся в маленьком мешочке у своего пояса и извлек нечто, завернутое в обрывок черной ткани. Дрожащей рукой он развернул сверток.

В его ладони лежал маленький, обгоревший осколок. Он был черным, пористым, похожим на кусочек угля. Но сквозь копоть и нагар угадывался странный, не металлический и не каменный блеск. И форма… она была слишком правильной. Словно часть какого-то механизма или украшения.

Я взял осколок. Он был холодным. Пальцы, державшие его, стыли от ледяного, пронизывающего дыхания Нави.

— Что это? — тихо спросил я.

— Не знаю, Ваше Величество. Нашли вмурованным в каменную стену, в эпицентре прорыва. Как будто… он был внутри нее. Будто вплавился после удара.

Я сжал осколок в кулаке. Холод прожигал ладонь, но вместе с ним в мою грудь ворвалась первая, слабая, но живая искра надежды. Ерунда? Не имеет значения? Именно на таких «мелочах» и строились все великие открытия и все сокрушительные поражения.

Враг был осторожен. Он приказывал своим слугам уничтожать все следы. Но он не учел одного — чудовищной силы взрыва, который не просто разорвал тело, но и высвободил, вышвырнул наружу нечто, что было сокрыто глубоко внутри. Как заноза.

Это была далеко не победа. Даже не зацепка, ведущая прямо к Хозяину. Всего лишь осколок. Но это было хоть что-то. Первый камушек в основании стены, которую я собирался возвести, а потом обрушить на голову своего невидимого врага.

Я повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из трапезной. За спиной я слышал многоголосый вздох облегчения, и тут же возобновившийся, еще более тревожный гул разговоров. Пусть говорят. Пусть боятся.

У меня же теперь была работа. Холодный осколок в моей руке был безмолвен. Но я заставлю его заговорить. Вырву у него все тайны, которые он хранил. И тогда, клянусь своей жизнью и жизнью Насти, я перестану защищаться.

Я начну наступать.

Каменные стены казематов впитывали не только свет, но и звук, и саму надежду. Воздух здесь был словно старым, душным, несущим запах сырости, пыли и вечного холода, который не мог развеять даже самый яростный факел.

Обычно это место наводило на меня тоску, напоминая о бремени власти, о необходимости творить суд и расправу. Но сегодня каждый шаг по отполированному временем и кандалами каменному полу отдавался в моей груди ликующим, мрачным гулом. Здесь, в самой глубокой, самой защищенной клетке томилась моя добыча. Не ответ, пока еще нет, но ключ к нему.

Охранники у тяжелой, окованной магической сталью двери замерли в почтительном, но напряженном ступоре. Их ауры, привыкшие к скучной службе, сейчас колыхались от трепета. Они видели мое лицо. Я не старался скрыть то, что бушевало у меня внутри. Яркий, неистовый холод.

— Открывайте, — прорычал я, и мой голос прозвучал как скрежет замкового механизма.

Засовы, каждый толщиной в мою руку, отъехали с оглушительным лязгом. Дверь бесшумно поползла внутрь, открывая взору картину, ради которой я и пришел сюда.

Клетка была не маленькой, но существо в центре заполняло ее собой, своим извращенным, подавляющим присутствием. Высший Вампир.

Его заточение было произведением искусства, коварным и безжалостным, как и он сам. Бессмысленно было сковывать его обычными цепями. Вокруг него, переливаясь тусклым светом, клубилась и пульсировала магическая сеть, сплетенная не из простых чар, а из самых основ моей собственной силы. Из образов-духов, что были продолжением моей воли.

У его ног, низко положив огромную голову на лапы, лежал Огненный Волк. Шерсть его была не пламенем, а сгустком раскаленного добела эфира, от которого воздух дрожал и плавился. Глухое, непрекращающееся рычание исходило из его груди, обещая