Война и общество - Синиша Малешевич

проникновения света темные, как им представлялось, уголки мира… В то время как консерваторы оправдывали имперскую миссию с точки зрения необходимости установления и поддержания закона и порядка, либералы видели в ней подготовку народов, которые пока еще пребывали в статусе учеников, к возможному самоуправлению» (Howard, 1991: 26–7). Однако прежде всего империализм оставался военным проектом, поскольку империи создавались, расширялись и защищались за счет войн, и в этом смысле «военные добродетели считались частью сущности имперской расы» (Howard, 1991: 63).

По мере того, как мятежи, восстания и войны распространялись по колониям, имперские власти были вынуждены перейти от непрямого воздействия, осуществляемого через торговые компании, к прямому административному правлению, подкрепленному усилением военного присутствия, которое в значительной степени опиралось на вербовку коренного населения. Например, в рассматриваемый период Британская империя была вовлечена в конфликты в Индии (Мятеж 1857 года), Южной Африке (Бурская и Зулусская войны), Египте и регионе Ашанти в Гане. Многие восстания были безжалостно подавлены, а массовое уничтожение колониальными войсками кайзеровской Германии племен гереро и нама (в Юго-Западной Африке) в 1904–1907 годах было названо первым идеологически мотивированным геноцидом современной эпохи.

Успехи и неудачи имперского милитаризма и геополитической конкуренции оказывали прямое воздействие на происходящее внутри Европы. В начале XX века городские средние слои, а также культурная и политическая элита крупных имперских держав разочаровались в либеральных и пацифистских идеях и открыто выступили в поддержку воинствующих идей. При том, что в Германии милитаризм имел более давние (прусские) традиции и более широкую поддержку среди среднего класса и интеллигенции, Британия, Франция и другие государства также оказались под серьезным влиянием милитаристских представлений. Если немецкие писатели и генералы, такие как Бернгарди, Мольтке и Гольц, рассматривали войну как христианскую добродетель, развивающую благородство духа, мужество и самопожертвование, или как средство, с помощью которого нации решают свои задачи, то британские интеллектуалы, такие как Кидд, Лоу, Пирсон и другие, утверждали, что война является предпосылкой прогресса и как таковая – праведна, необходима и неизбежна. Как выразился Дж. А. Крэмб, «Война – это высший акт в жизни государства, и именно мотивы, побуждающие к ней, идеал, к которому стремятся, определяют величие или незначительность этого акта» (Howard, 1991: 75; French, 2005: 83).

Однако важно подчеркнуть, что милитаризм был явлением, связанным в основном с некоторыми социальными группами и классами, а не со всем обществом. Как показывает Манн (Mann, 1993), поскольку крестьянство и рабочие большинства европейских государств к 1914 году не получили полных гражданских прав, они не воспринимали национальные государства как «свои» в той же мере, что и средний класс, интеллигенция или государственные бюрократы, и были либо безразличны, либо пассивно противостояли растущему прославлению войны. Это в большей степени относилось к восточной половине континента, где крестьянство преобладало численно, но не имело при этом сколько-нибудь значительных гражданских прав, а прослойка среднего класса была слишком тонкой и, по сути, не имела политического влияния. В западной же части Европы политические и военные круги, государственные карьеристы, культурная элита и большая часть среднего класса, напротив, рассматривали мир в жестких геополитических терминах и в значительной степени отождествляли себя со своими национальными государствами. Иными словами, национализм, особенно в своем агрессивном, ура-патриотическом проявлении, хотя и представлялся новой очень мощной идеологией, все еще оставался уделом меньшинства европейского населения, однако, поскольку ключевые институциональные механизмы распространения националистических идей, такие как государственная администрация, образовательные учреждения, издательства и СМИ, находились в основном в руках милитаристов, почитание национального государства как священного объекта для самопожертвования стало главной социальной ценностью. Изучение «воинствующей» классики, культ героизма и мужественности, отсутствие ужасов войны в Европе в течение более чем сорока лет – все это способствовало формированию ощущения, что национальное государство – это священная и вечная сущность, честь и престиж которой не подвергаются сомнению, а нападение на нее требует принесения высшей героической жертвы. В значительной степени эту точку зрения разделяли и многие ведущие политики, которые, исходя из этого понимания, определяли политические рекомендации; как показывает Стоун (Stone, 1983), корреспонденция, дипломатическая и частная документация, относящиеся к сфере «высокой политики», были полны свидетельствами озабоченности вопросами государственного престижа, национальной стратегии и статуса.

В начале XX века, когда геополитический баланс сил резко изменился в связи с созданием и расширением новой Германской империи, обладавшей самой динамичной экономикой в Европе и стремительно догонявшей Великобританию, напряженность, взаимные опасения и противоречивые устремления европейских держав достигли точки невозврата. Первая мировая война отчасти была вызвана объективными геополитическими, военными и идеологическими разногласиями, а отчасти – субъективными представлениями об истинных намерениях противоположной стороны. Как и все масштабные исторические события, она имела множество непредвиденных последствий и условно спровоцированных цепных реакций. Существовало явное несоответствие между автократической Германией, где в верхушке преимущественно аграрного общества правила милитаристская династия и доминировала земельная аристократия (юнкеры), и экономически и политически либеральной, индустриализированной и урбанизированной Британией, которая, являясь центром самой богатой и мощной империи мира, в конечном итоге опиралась на свое военно-морское превосходство и преимущества свободной торговли. Для стагнирующей полуфеодальной, охваченной растущими межэтническими конфликтами Австро-Венгрии, абсолютистской, обнищавшей, высококонсервативной и неразвитой России, а также экономически и имперски увядающей Франции, где мелкие крестьяне мешали проведению прогрессивных реформ, война означала отсрочку неизбежных социальных преобразований.

Вопреки общим ожиданиям, что военный конфликт будет напряженным, но с решительно быстрым и ясным исходом, начавшаяся в результате война получилась долгой, затяжной, безрезультатной и, безусловно, самой кровопролитной из всех, что когда-либо доводилось переживать Европе. Несмотря на оперативно проведенную мобилизацию и прогресс в военной области, который обеспечили немецким войскам современные технологии, тот факт, что французской армии удалось, несмотря на огромные потери, удержать в первые два года войны свои позиции, означал, что конфликт превратился в ужасную войну на истощение с огромными человеческими жертвами и незначительными военными успехами. Несмотря на то, что рядовые солдаты быстро разочаровались в войне и часто, сопереживая таким же солдатам, находящимся в окопах по другую сторону линии фронта, находили способы избегать прямой стрельбы друг в друга (Ashworth, 1968; 1980), военная организация всячески способствовала тому, чтобы уровень смертности на поле боя оставался высоким[61]. Масштабы военной мобилизации имели беспрецедентный в истории характер: численность вооруженных сил Германии и Франции к 1914 году составляла в общей сложности 4 миллиона человек, из которых 2 миллиона французских и 1,7 миллиона немецких солдат сражались друг с другом на Западном фронте (Howard, 2002: 20). Кроме того, Австро-Венгрия имела в своем распоряжении 1,3 миллиона солдат, в то время как Россия мобилизовала 3,4 миллиона. Поскольку в Великобритании до 1916 года не было воинской повинности,