Война и общество - Синиша Малешевич

стандартизация, точные измерения и строгое разделение труда, использовались как для военных, так и для мирных целей: система эффективности промышленного производства в равной степени применялась к изготовлению револьверов Кольта, швейных машин Зингера и сельскохозяйственной техники Маккормика (Hirst, 2001: 28). Однако важно подчеркнуть, что эти промышленные технологии возникли и были разработаны в первую очередь для военных целей. Как справедливо заметил Вебер (Weber, 1968), именно рационализация и бюрократизация военной сферы породили административную власть современных национальных государств. То, что начиналось как новая дисциплинарная этика, закончилось структурной рационализацией всего социального порядка. Начиная со второй половины XIX века наука, технология, административная организация и военная мощь национальных государств стали настолько интегрированными и взаимозависимыми, что теперь практически невозможно представить их функционирование независимо друг от друга.

Эти изменения проявлялись и в процессе превращения военных в государственных служащих. Обновленные вооруженные силы тяготели к отказу от экстравагантных и в основном ритуальных черт ведения войны, таких как использование ярких элементов в одежде, почитание индивидуального воинского духа, проявление личного героизма и сохранение характера традиционных поединков, которые действовали в ущерб боевой эффективности и бюрократической дисциплине. Вместо триумфального преподнесения индивидуальных проявлений храбрости и братания с толпой акцент был перенесен на обеспечение безликости солдат, одетых в одинаковую форму и размещенных в казармах вдали от взглядов гражданских лиц. Как подчеркивает Гидденс (Giddens, 1985: 230), с одной стороны, «в армии, если рассматривать ее как организацию, униформа выполняет ту же дисциплинирующую функцию, что и в других учреждениях закрытого типа [тюрьмах, больницах, полицейских участках, школах и т.д.], помогая лишить человека тех индивидуальных черт, которые могут мешать работе рутинизированных моделей повиновения». С другой стороны, униформа отличает гражданских лиц от военных, однозначно указывая на то, кто именно «относится к специалистам по применению средств насилия». Профессионализация армии, начавшаяся в XVII веке с появлением первых военных училищ и подготовленных профессиональных офицеров, достигла своего апогея в конце XIX – начале XX века. С этого момента вооруженные силы стали управляться высокоспециализированными профессионалами, которые проходили длительную институционализированную подготовку, были отделены от остального общества, имели четко выстроенную систему продвижения по службе, основанную на навыках и опыте, руководствовались строгой системой абстрактных правил, подчинялись обезличенному иерархическому порядку, при котором границы власти определяются местом в иерархии, были отделены от собственности на средства производства и состояли в профессиональных отношениях, строго регламентированных письменными техническими правилами. Другими словами, современные военные стали воплощением веберианской бюрократии.

Как только данный процесс кумулятивной бюрократизации насилия набрал полный ход, государства, которые не успели к нему приспособиться, начали проигрывать войны и в итоге дорого заплатили за свою отсталость человеческими жизнями. Например, во время Гражданской войны в США лобовые атаки войск Конфедерации в сражениях при Малверн-Хилле в 1862 году и Геттисберге в 1863 году закончились массовой гибелью наступавших, поскольку они были встречены шквальным огнем из винтовок Минье, которыми были вооружены солдаты армии Союза. При Малверн-Хилле генерал Ли потерял 5000 солдат за два часа, а при Геттисберге потери армии генерала Пикетта менее чем за час составили 7500 человек. Аналогичным образом во время Крымской войны в 1854 году русский генерал Меншиков возглавил атаку под Инкерманом против британской пехоты, вооруженной винтовками, и потерял 12 000 солдат за один день боев (Hirst, 2001: 28; Herwig и др., 2003: 415). Дальнейшее совершенствование вооружений, включая изобретение и массовое производство заряжающихся с казенной части ствола пушек, пулеметов, а также открытие бездымного пороха и бризантных взрывчатых веществ (лиддит, кордит, мелинит), способных быстро сгорать и беспрецедентно увеличивать дальность стрельбы из всех видов оружия, беспрецедентно повысило смертность на поле боя (Howard, 1976: 103). Пулемет стал мощным символом новой индустриальной эпохи – высокоэффективным промышленным оружием, созданным для массовых убийств. Его соответствие сущности современности подчеркивалось отчуждающим и дегуманизирующим характером применения: это было оружие, которое, управляясь невидимым анонимным солдатом, стреляло со значительного расстояния по другим многочисленным и таким же безликим солдатам противника. Пулемет стал олицетворением структурного неравенства между машиной и отдельным человеком, поскольку он позволял одному солдату убить тысячи других. В центре внимания оказалась промышленная эффективность, при которой количество смертей существенно превосходило качество борьбы. Пулемет разрушал все традиционные военные кодексы, основанные на справедливости, сочувствии к сослуживцам, героизме на поле боя и дуэльном характере поединков, то есть все то, что было характерно для досовременных времен. Это идеальный символ инструментальной рациональности, доведенной до логического завершения, инструмент, лучше всего подходящий для «абсолютной войны» Клаузевица, оружие, которое избавлено от любых эмоциональных или ценностно-рациональных представлений о ведении войны. Иными словами, пулемет стал истинным воплощением бюрократизации насилия в современную эпоху.

В отличие от своих традиционных аналогов, современные общественные порядки четко отделяют войну от других форм коллективного насилия: в то время как ранение или убийство согражданина является тяжким и сурово наказуемым преступлением, уничтожение большого количества солдат противника во время войны рассматривается как пример исключительного героизма. Кумулятивная бюрократизация насилия – это исторический процесс, который в конечном итоге привел к четкому институциональному разделению между внешними и внутренними формами насилия. Если в досовременном контексте организационные полномочия государств были весьма ограничены в способности держать под контролем большие пространства, которые номинально находились под их властью, то с ростом инфраструктурных возможностей современные государства оказались в состоянии контролировать практически каждый участок своей территории. Как следствие, традиционным правителям не было смысла отличать крестьянские восстания, бандитизм, пиратство, мародерство и локальные восстания от военных вызовов, бросаемых им различными дворянами и вольными городами, или даже от мировых войн, поскольку у них не было для этого никаких организационных средств. Напротив, современные национальные государства, получив практически универсальную монополию на легитимное применение насилия, смогли полностью контролировать свои территории и осуществлять на них полицейский контроль, тем самым однозначно определяя, что является внешним, а что относится к внутреннему насилию. Таким образом, как справедливо отмечает Гидденс (Giddens, 1985: 188), государствам удалось умиротворить свои внутренние политические и социальные арены, перенеся «санкционирующие возможности государства с явного применения насилия на повсеместное использование административной власти для поддержания своего правления». Однако внутреннее умиротворение, предполагающее криминализацию любого насилия, кроме легитимизированного государством, означало также перенос насилия за пределы национальных государств. Иными словами, несмотря на распространенное мнение о том, что современные социальные порядки менее жестоки по сравнению с «темными веками», современность структурно гораздо более жестока, чем любая предыдущая эпоха, не в последнюю очередь потому, что обладает гораздо более мощными организационными средствами для применения насилия. При этом в большей степени это насилие имело именно внешнюю, а не внутреннюю направленность, проявляясь прежде всего в войнах и завоеваниях, а не