Война и общество - Синиша Малешевич

армиями грабежей, разрушений, голода и болезней произошло существенное сокращение населения на территориях, затронутых войной: население Священной Римской империи уменьшилось с 21 миллиона в 1618 году до 13,5 миллиона в 1648 году; население Богемии сократилось с 3 миллионов до 800 000 человек (Lee, 1991: 55). Тем не менее бесчинства Тридцатилетней войны были скорее исключением, чем правилом, поскольку война в этот период все еще велась в соответствии с ритуальными практиками, не допускавшими преднамеренного убийства вражеских солдат, не говоря уже о мирных жителях. Хотя новые технологии, такие как тяжелая артиллерия и огнестрельное оружие, способствовали массовому уничтожению вражеских комбатантов, идеологические условия для оправдания подобных действий появились только с началом современной эпохи. По словам Чайлдса (Childs, 2005: 37), «Убийства не являлись главной целью. Европейская война была направлена на захват территории, а не людей; вражеские солдаты были просто пешками в большой игре, а не самоцелью».

Непрерывные военные действия требовали содержания больших регулярных армий, состоящих теперь почти исключительно из пехоты, которая обходилась для государственной казны не так дорого, как высокозатратная кавалерия. Для обеспечения эффективной координации войск, их транспортировки, размещения, обучения, снабжения и обслуживания военная администрация должна была стать более интегрированной, централизованной и географически унифицированной, что отражало аналогичные тенденции на уровне самого государства. Как отмечает Чайлдс (Childs, 2005: 34), «Во время военных кампаний XVI века и Тридцатилетней войны армии, как правило, обеспечивали себя за счет грабежей и сбора контрибуций: более организованные и… дисциплинированные национальные армии конца XVII века обычно оплачивали часть своих затрат». Растущая централизация государства сопровождалась увеличением налогов, которые почти все шли на военные нужды. В целом значительная часть доходов государства тратилась на достижение военных целей. Например, Франция во время Девятилетней войны выделяла 74 % всех своих доходов на содержание армии и флота, а Англия потратила на этот конфликт и на войну за испанское наследство 75 % своих доходов; военные расходы России в период с 1679 по 1725 год составили от 60 до 95 % всех государственных доходов (Childs, 2005: 33).

По мере расширения военной организации росло и государство с его бюрократическим аппаратом. То, что начиналось с горстки придворных чиновников, отвечавших за сбор налогов и связь с армейскими командирами, в итоге превратилось в огромную государственную и военную организационную машину современной эпохи. Как убедительно показывают Тилли (Tilly, 1975) и Гидденс (Giddens, 1985), война и подготовка к ней являлись наиболее важным побудительным мотивом для развития государства. Однако это имело мало общего с расчетливыми действиями отдельных монархов и военачальников и было обусловлено скорее историческими закономерностями: «Рост государства являлся не столько результатом сознательного усиления власти, сколько отчаянным поиском временных средств, позволяющих предотвратить финансовую катастрофу. Источником этой угрозы были не столько преднамеренные действия соперничающих держав, сколько непреднамеренные последствия европейской экономической и военной активности в целом» (Mann, 1986: 434). В своих постоянных усилиях, направленных на финансирование дорогостоящих войн (и завоевание вновь открытых заморских земель), правители были вынуждены централизовать властные полномочия, что в конечном итоге разрушило дуализм власти, характерный для позднего феодализма и эпохи сословного государственного устройства (Ständestaat), и привело к абсолютистскому правлению. Абсолютистская модель правления имела решающее значение в процессе формирования государства, так как, с одной стороны, она отвечала за представление государства как «четко обозначенного вместилища власти» (Giddens, 1985: 291), способного монополизировать и узаконить применение насилия на своей территории, а с другой стороны, в своем стремлении к обретению и сохранению легитимности она невольно создавала публичную сферу. Как утверждает Погги (Poggi, 1978: 83), «Само существование публичной сферы являлось в значительной степени следствием политики абсолютистского государства, направленной на то, чтобы, обойдя условности сословного порядка, обратиться непосредственно ко всем своим подданным через установленные законы, налогообложение, единообразное и повсеместное административное управление, усиливающуюся апелляцию к патриотизму». Именно военный контекст породил абсолютизм, и именно абсолютистское государство открыло дверь в современность.

Таким образом, отличительной чертой этого периода европейской истории является постоянно растущая институциональная и организационная рационализация военного и, соответственно, общего социального поведения. Как справедливо утверждает Вебер (Weber, 1968: 1155), военная дисциплина была краеугольным камнем всех остальных практик социального регулирования. Рационализация, которая, развиваясь постепенно, стала в конечном итоге доминировать в большинстве организаций современной эпохи, коренилась в идеях и практиках индивидуального, коллективного и институционального самоограничения, связанных отчасти с идеалами аскетической протестантской протоидеологии, а отчасти с военным насилием. Чтобы добиться успеха в затяжных войнах XVII и XVIII веков, недостаточно было полагаться исключительно на усердное влияние новой протестантской протоидеологии. В дополнение к этому полководцы должны были опираться на организационный опыт римских легионов. Только творческая синергия этих организационных и протоидеологических механизмов вела к победам на поле боя. Что еще более важно, конечным результатом этих решающих социальных изменений стало возрождение дисциплины в новом организационном обличье. Разработанные и сформулированные бюрократические механизмы управления войсками легко нашли применение в гражданской сфере – на государственной службе, в промышленности, образовании, коммуникациях и во многих других областях. Иными словами, именно сочетание организационной и протоидеологической военной трансформации породило современность.

Заключение

В представленном в данной главе социально-историческом повествовании, начинающемся с доисторического периода и заканчивающемся ранним модерном, особо выделяется тот факт, что общий рост коллективного насилия глубоко связан с развитием социальной организации и идеологии. Как показывают археологические находки и результаты современных социальных исследований, будучи предоставленными самим себе, люди, как правило, неспособны к насилию и не желают ни убивать, ни погибать. На протяжении 99 % человеческой истории мы не вели войн, и даже сегодня, в тех редких случаях, когда люди принимают решения индивидуально, свободно от воздействия организационной и идеологической власти, они предпочитают уклониться от вступления в силовую схватку. Именно институциональные атрибуты сетей организаций и идеологических доктрин заставляют нас действовать более жестоко. Другими словами, передав часть своей личной свободы социальным организациям, люди получили возможность справиться с постоянным голодом, улучшить свой образ жизни и обеспечить себе защиту, но все это за счет возросшей подверженности насилию. Таким образом, как хорошо понимали классические социологи, цивилизации являются как колыбелями культурного и экономического прогресса, так и источниками кардинального разрушения: война отнюдь не неотъемлемая черта нашей биологии, она представляет собой результат интенсивного социального развития. Социальный прогресс – это обоюдоострый меч, поскольку прогресс человечества большую часть пути шел рука об руку с распространением войн и насилия. Поскольку двумя ключевыми процессами в этом нарративе являются кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация, которые усиливаются с приходом современности, давайте рассмотрим исторический контекст, в котором они происходят.

4. Организованное насилие