Война и общество - Синиша Малешевич

империи, восстановил церковное и, следовательно, политическое единство внутри государства и, что самое главное, закрепил ортодоксальную христианскую доктрину в качестве основы Византийской империи. Его законодательные реформы регулировали практически все аспекты повседневной жизни и были связаны исключительно с христианскими вероучениями (например, обращение в христианство, крещение, отправление таинств, монашеская жизнь и т.д.). Православное христианство являлось не просто официальной государственной религией, оно глубоко проникло в повседневную жизнь простого населения и направляло ее. Большинство византийских городов напоминали укрепленные и находящиеся под церковным управлением религиозные общины, где преобладала и высоко ценилась монашеская жизнь, а в народном восприятии практически не существовало качественного различия между Императорским Двором и Царством Небесным. Как подчеркивает Манго (Mango, 2005: 151, 219), «византийцы представляли себе Бога и Небесное Царство как значительно увеличенную копию Императорского Двора в Константинополе… Как вселенной монархически управляет Бог, так и человечеством управляет римский император». В центре внимания была не земная жизнь, а неизбежный конец света, за которым последует второе пришествие Христа и загробная жизнь. В общепринятом понимании протоидеологическая сложность религиозного послания в значительной степени игнорировалась. Вместо этого фокус народного внимания был смещен в сторону почитания икон как упрощенных изображений любимых святых, Девы Марии и Христа.

Небольшим королевствам, возникшим на руинах Западной Римской империи, изначально не хватало той институциональной и протоидеологической мощи, которая была характерна для ранней Византийской империи. После нескольких столетий разрушительных междоусобиц между королевскими домами и массового обращения в христианство династии Каролингов удалось утвердиться в качестве доминирующей политической и военной силы в западной части континента. Коронация Карла Великого папой Львом III в 800 году с присвоением ему титула Imperator Romanorum («император римлян») стала символическим переломным моментом, означавшим конец геополитического хаоса на западе и появление новой державы, способной бросить вызов Византии как в военном, так и в протоидеологическом смысле. Система правления Каролингов во многом опиралась на сочетание германской традиции личной преданности и взаимной лояльности вождя-воина и его приближенных (Gefolgschaft) с римской практикой, получившей название прекарий: чтобы обеспечить ресурсы, необходимые воинам в мирное время (когда возможности для грабежа соседей были ограничены), король вознаграждал лучших воинов передачей им в аренду земли. Таким образом, военная служба вассалов была связана с владением землей, предоставленной сеньором, а относительное постоянство этих отношений освящалось церковной доктриной верности (Poggi, 1978: 18–30; Keegan, 1994: 284–5).

Такое долгосрочное соглашение стало основой феодализма, который, хотя и был анархичной и слабой системой правления с пересекающимися и перекрещивающимися слоями власти, в конечном итоге оказался наиболее плодотворной структурной средой для драматических социальных изменений, которые навсегда изменили Европу и, следовательно, весь остальной мир. Как указывал Вебер (Weber, 1968), рождение институциональной рациональности и бюрократической организации, которое должно было произойти позже, имело прочную связь с военным характером феодализма. Феодальные королевства строились на договоре о военной службе между правителем и его вассалами. Что в конечном итоге отличало Византийскую империю от Западной Европы, так это феодальная система вассалитета. Будучи сверхцентрализованной и патримониальной, Византия изначально была гораздо более успешной в экономическом и военном отношении, чем хаотичный мир племенных конфедераций, возникших на Западе. Однако многополярная структура власти небольших западных королевств со временем оказалась более выгодной для постепенной рационализации социальной жизни и расширения договорных отношений в торговле, банковском деле, гражданских отношениях и политической жизни. Ключевым отличием здесь был характер отношений между правителями и теми, кто составлял основу их армий: если в патримониальном мире Византийской империи аристократия всегда оставалась зависимой от императора, то западная феодальная анархия создавала условия для взаимной зависимости между сеньором и его вассалами. Тот факт, что ни один король, принц, граф или епископ не обладал достаточной властью, чтобы установить абсолютное господство над другими правителями, означал, что структурная автономия различных политических акторов, которая в конечном итоге и помогла создать современные национальные государства и гражданское общество, коренилась не в силе, а в слабости такого социального порядка. Более того, поскольку вассалы являлись не бесправными жертвами прихоти королей, а весьма независимыми социальными агентами, правителям приходилось добиваться их лояльности как материальными (наделение землей), так и идеологическими (статусная иерархия) средствами. В то время как правители не могли вести успешные войны и защищать свое королевство без военной помощи своих вассалов, вассалы требовали от правителей защиты, земельных пожалований и социального признания. Ситуация усложнялась еще и тем, что существовавший феодальный порядок допускал наличие множества пересекающихся сетей власти, в которых вассал должен был присягать на верность различным королям, графам и епископам, в то время как сами они выдвигали конкурирующие политические претензии на одни и те же участки территории (Beeler, 1971; Herwig et al., 2003).

То, что феодализм являлся в первую очередь военным укладом, отчетливо видно на примере модели социального расслоения, когда небольшое число тяжеловооруженных конных рыцарей полностью доминировало над остальным населением, состоявшим из крепостных крестьян и прослойки городских ремесленников. Социальный ранг определялся не степенью индивидуальной свободы или личным богатством, а наличием рыцарского звания (Hintze, 1975). Рыцарство представляло собой образ жизни, который, с одной стороны, предполагал владение серьезной и затратной военной подготовкой, дорогостоящим оружием и военным снаряжением, качественными лошадьми, а с другой – указывал на наличие особого социального статуса, санкционированного королями и церковными церемониями; кроме того, он подразумевал соблюдение рыцарского этикета, прославлявшего добродетели мужества, чести и достоинства. Как отмечает Макнилл (McNeill, 1982: 20), ставка на тяжеловооруженную кавалерию «представляла собой историческое повторение того воздействия, которое произвело появление колесниц на социальные и политические структуры примерно восемнадцатью столетиями лет ранее», поскольку «превосходящая сила оказалась сосредоточена в руках нескольких хорошо экипированных и обученных людей», что позволило превратить монополию на насилие в политическое, экономическое и культурное господство рыцарей.

Несмотря на то, что христианство играло на Западе ту же роль, что и в Византии, выступая в качестве доминирующей нормативной протоидеологии, разный геополитический контекст двух регионов определял существенные социальные различия. Если в Византийской империи религия в значительной степени накладывалась на государственное управление, тем самым непосредственно укрепляя его и создавая монополистическую ситуацию, то маленькие и анархичные западные королевства, пытаясь доминировать друг над другом, были вынуждены бороться еще и за свою легитимность, которую могла обеспечить только церковь. Как убедительно доказывают Зомбарт (Sombart, 1913) и Холл (Hall, 1985), невозможность создания крупномасштабной и единой империи в западной части Европейского континента и относительно перманентное пребывание небольших государств в состоянии войны между собой, при котором церковь выступала в качестве независимого посредника, привели к возникновению необходимых условий для масштабных социальных преобразований и последующей модернизации европейского континента. Тот факт, что эти государства разделяли один и