Война и общество - Синиша Малешевич

позднему этапу, когда организованные и централизованные образования оказались более эффективными в ведении войн, чем менее организованные или неорганизованные объединения, основанные на родстве. Однако главное здесь то, что даже в тех случаях, когда война не являлась важным фактором формирования государства, как это было в Древнем Египте или Андской Америке, насилие все равно оставалось важным фактором в процессе развития государства. В обоих случаях принудительный труд выступал основным средством привлечения крестьянских масс к работе при строительстве государственных объектов, таких как храмы, дороги, каменоломни и каналы. Огромность масштаба этих общественных работ до сих пор можно оценить по сохранившимся архитектурным объектам – великим пирамидам и 15 000 километров мощеных дорог, построенных инками. Как справедливо утверждает Макнилл (McNeill, 1982: 5), «совершаемые в древности масштабные общественные действия всегда осуществлялись посредством применения командных методов». Эти ранние формы организованного принуждения в сочетании с рудиментарной протоидеологией, как будет показано далее, должны были выступать в качестве движущей силы дальнейшего социального развития, поскольку они положили начало двум долгосрочным историческим процессам, которые в конечном итоге сформировали современную жизнь: кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации.

Постепенное расширение принудительной власти, непосредственно через военные успехи или опосредованно через масштабные общественные работы, являлось одновременно и движущей силой при создании социальной организации. Ключевым препятствием для расширения власти в древности выступала ограниченная доступность продовольствия. Чтобы содержать и кормить регулярную армию, правителям приходилось совершать периодические набеги на соседние земли, используя, таким образом, войну как форму организованного грабежа. Нехватка пищи и воды, а также длительное отсутствие правителя в столице могли служить ограничителями масштабов военной экспансии из-за неуверенности в том, что запасы продовольствия достаточны или что правитель сумеет сохранить свою власть, если будет отсутствовать более трех месяцев (McNeill, 1982: 8). Интересно, что социальные аналитики в античности трактовали войну в основном с точки зрения извлечения прибыли и грабежа. И Платон, и Аристотель понимали войну в экономических терминах. В «Республике» Платона война рассматривается как плеонексия – желание получить больше территории, товаров и власти (Plato, 1996; Frank, 2007: 443). В «Политике» Аристотеля военное искусство описывается как «естественное искусство приобретения» (Aristotle, 2004: 14).

Военные историки подчеркивают технологические изменения, которые, как считается, сыграли решающую роль в изменении характера войн в античности, и среди них наиболее важными были внедрение бронзового оружия, изобретение и распространение боевых колесниц, композитного лука, а позднее и железного оружия. Эти технологические изменения оказали непосредственное влияние на способы ведения войн, но в то же время они имели глубокие последствия для моделей социального расслоения в обществах, затронутых этими изменениями. Поскольку бронза была редкостью, а труд, связанный с ее добычей и производством, а также с изготовлением колесниц, стоил дорого, эти подчеркивающие высокий статус обладателя предметы оказались доступны лишь очень небольшой части населения. Как следствие, общества, которые в значительной степени зависели от этих товаров, стали жестко стратифицированными и иерархичными. В них четко выделялась каста воинов – высококвалифицированных солдат, которые благодаря монопольному обладанию соответствующими навыками и вооружением возвышались над остальными членами общества. Большинство социальных укладов бронзового века, от Шумера до Китая и Индии, соответствовали этой модели. В свою очередь, открытие железа, которое можно было относительно легко добывать и дешево производить в больших масштабах (кроме того, железный клинок мог прослужить всю жизнь, тогда как изделия из бронзы были довольно слабыми и легко ломались), привело к разрушению социальных иерархий и общему изменению общественного строя.

Исторически не случайно, что идеи политической демократии и гражданского участия зародились в обществе, которое опиралось на самообеспеченных крестьян, – в Древней Греции. Хотя в исторических картинах этого мира и подчеркивается урбанистический характер греческих городов-государств (polees) с изображением городских площадей (agoras) как мест для проведения демократических общественных обсуждений и торговли, но более 80 % населения страны все же составляли мелкие сельские землевладельцы (Hanson, 1989: 6). Знаменитая греческая фаланга гоплитов являлась на самом деле хорошо вооруженным железными копьями, мечами и щитами гражданским ополчением, состоявшим почти исключительно из крестьян. Это крепко спаянное воинское подразделение представляло собой отряд тяжелой пехоты, обученный сражаться в ближнем бою. При этом официальных воинских званий в то время не существовало, поскольку «военные должности были такими же выборными, как и гражданские» (Wheeler, 1991: 150–4; Keegan, 1994: 246). Военное превосходство фаланги объяснялось, в первую очередь, ее организационной структурой – она удерживала солдат в строю, не позволяя сбежать с поля боя. Основное внимание в тактике ведения боя уделялось форсированному прорыву линии обороны противника, а не массовым убийствам. Разбитых и обращенных в бегство врагов преследовали редко, поэтому людские потери в войнах, как правило, были очень незначительными и редко превышали 15 % (Hanson, 1989: 3–10; Keegan, 1994: 251; Sidebottom, 2004: 35–43). Сильной стороной фаланги являлся ее ударный потенциал: атакующая сторона продвигалась вперед, пытаясь прорвать оборонительные построения другой стороны за счет массированного напора. Когда вражеская фаланга ломалась, это вызывало шок, панику и хаотичное отступление, которое становилось показателем того, что битва выиграна (Ferrill, 1985: 103–4). Как резюмирует Хэнсон (Hanson, 1989: 4), «сражения греческих гоплитов являлись борьбой между мелкими землевладельцами, которые по взаимному согласию стремились ограничить военные действия единственной короткой, но жестокой схваткой».

Несмотря на распространенное представление о древнегреческом мире как о пронизанном войнами обществе и о Спарте как о воплощении всемогущего милитаризма, масштабы коллективного насилия того времени на самом деле были весьма незначительными по сравнению с войнами современной эпохи. Территории и население греческих городов-государств были крошечными, а совокупная территория, которую занимали крупнейшие из них, Афины и Спарта, лишь немного превышала площадь современного Кипра. При этом число жителей составляло менее двух третей от его нынешнего населения. Соответственно, армии были довольно небольшими, а военные потери, как правило, незначительными. В целом войны в древнегреческом мире были ограничены и формализованы. Даже вершина военной истории древнегреческого мира – долгая и изнурительная Пелопоннесская война (431–404 годы до н.э.) – не отличалась участием крупных армий и обширными полями сражений; за всю эту кампанию случилось только два или три значительных сухопутных сражения (Sidebottom, 2004: xi). Хотя Пелопоннесская война стала переломным моментом в истории Греции, поскольку она разрушила экономику, опустошила большую часть сельской местности, уничтожила крупные города и привела к сокращению численности населения, масштаб бедствия был все же очень мал по сравнению с войнами современности. Например, общие потери афинской стороны за 27 лет войны составили 5470 гоплитов и 12 600 тетов (работников, занятых физическим трудом) (Strauss, 1987). Аналогичным образом, несмотря на многочисленные войны и завоевание большей части известного мира своего времени, во всех