Война и общество - Синиша Малешевич

тот же нормативный универсум (протоидеологию христианства), в определенной степени способствовал предотвращению эскалации мелких конфликтов и войн, но их регулярное и частое возникновение послужило толчком к постепенным социальным изменениям в экономике, политике и технологиях, поскольку монархи в конечном итоге должны были вступать в переговоры с формирующимся внутренним гражданским обществом. Вебер (Weber, 1968) убедительно показал, что только западноевропейские города обрели полную автономию, включая собственные правительства, армии, а также финансовые и банковские структуры. Таким образом, постоянное давление внешней военной угрозы имело первостепенное значение для того, чтобы заставить феодальных правителей сотрудничать со своими зарождающимися гражданскими обществами. Другими словами, военное соперничество между небольшими государствами, которые все являлись частью более крупной протоидеологической вселенной, сыграло важную роль в развитии противоречивых отношений внутри этих обществ, что впоследствии окажется решающим фактором для зарождения современного национального государства.

Хотя феодальная Европа почти постоянно пребывала в состоянии войны, подавляющее большинство этих войн были малозаметными, характеризовались малым числом жертв и небольшим количеством действительно крупных сражений. Поскольку рыцари составляли ядро всех средневековых войск, армии были небольшими, но их содержание обходилось довольно дорого. Как правило, они предпочитали не вступать в прямые масштабные столкновения, что превращало регулярные войны не более чем в грабительские экспедиции[47]. Несмотря на распространенное представление о том, что в крестовых походах принимали участие огромные армии, которые несли значительные боевые потери, самая большая армия, когда-либо собранная для защиты Иерусалима (в 1183 году), насчитывала менее 15 000 воинов (Beeler, 1971: 249–50), и подавляющее число смертельных случаев было связано не с боями, а с болезнями и истощением, настигавшим отряды по пути в Святую землю, либо являлось результатом неизбирательных убийств мирных жителей и пленных. Так, например, не выжили 80 % из тех, кто отправился в Первый крестовый поход в 1096–1097 годах (Tyerman, 2004: 147).

Общее число воинов, участвовавших в Первом крестовом походе, составило около 12 000 человек, из которых менее 1300 являлись рыцарями; в знаменитой осаде Антиохии в 1097 году христианская армия численностью менее 3000 человек противостояла немногим более многочисленным мусульманским войскам (Herwig и др., 2003: 164). Исход большинства феодальных сражений решался в результате одного главного штурма, «когда одна из сторон сигнализировала о поражении, укрываясь в безопасном замке» (Herwig и др., 2003: 146). После первого совместного натиска битвы быстро перетекали в одиночные поединки между рыцарями. Учитывая, что во главу угла ставилась, прежде всего, личная честь и репутация, «в феодальной Европе не существовало представления о коллективной дисциплине, поскольку этому противостоял сам дух наследственного воинского сословия» (Herwig и др., 2003: 148). Одна из характерных особенностей феодальных войн состояла в том, что во время отступлений погибало больше солдат, чем непосредственно в ходе сражений, поскольку бегство проигравших битву получалось крайне хаотичным, а лучники и пехотинцы уже не были защищены линией пикинёров (Mann, 1986). Как показывает Экхардт (Eckhardt, 1992: 85), «количество смертей, связанных с военными действиями, в древние времена, вероятно, не превышало 1 процента от числа произошедших после 1945 года».

Тот факт, что средневековые армии не отличались высокой военной дисциплиной и, как таковые, были довольно неэффективными на поле боя, напрямую связан с институциональной слабостью феодальных королевств, которые они представляли. До смешного малый штат государственных служащих и крошечный доход от налогов при Генрихе II (1154–1189), которого считают одним из самых могущественных королей своего времени, хорошо это иллюстрируют. Общий годовой доход казны составлял около 22 000 фунтов стерлингов, а численность горстки придворных чиновников была лишь немногим более размера домов главных баронов и клириков. При этом бюджет королевского бюрократического аппарата «был меньше, чем у архиепископа Кентерберийского» (Mann, 1986: 418).

С точки зрения социологического интереса здесь прослеживается четкая связь между отсутствием социальной организации и малым числом жертв среди солдат в средневековых войнах. В то время как мощная военная организация Римской империи была способна поддерживать и сохранять мобильность крупных армий, заставляя большое количество людей сражаться и умирать, феодальный мир не имел структурных механизмов для навязывания дисциплины своим солдатам. Тот факт, что средневековые сражения были редкими, короткими и не особенно смертоносными, связан не столько с рыцарскими идеалами и джентльменским отношением к своим собратьям-дворянам, сколько с прямой структурной причиной – отсутствием эффективной социальной организации, которая могла бы заставить одних воинов яростно нападать на других.

Популярные представления о Средневековье, которое ошибочно называют «темными веками», наводят на мысль о процветании насилия. С этим периодом европейской истории прочно ассоциируются образы распятых на кресте осужденных, сожженных заживо женщин, якобы являющихся ведьмами, сваренных в кипятке вражеских солдат; а также изобретение и применение таких изощренных методов пыток, как выкручивание пальцев, сажание на кол, подвешивание вниз головой, снятие скальпов, поджаривание и кастрация. Хотя средневековая мораль допускала более жестокие формы насилия, чем в последующие эпохи, ужасный характер этих насильственных действий имеет тенденцию скрывать два важных факта. Во-первых, указанные методы были распространены не настолько широко, как принято считать. Пытки применялись в основном в ходе судебных и церковных расследований, в процессе дознания, поскольку считались законным способом получения признаний и показаний от подозреваемых. Например, самый печально известный связанный с пытками институт – испанская инквизиция – использовала эти жуткие методы довольно редко, и лишь 2 % всех арестованных подвергались длительным пыткам. В остальных случаях применялось тюремное заключение или другие формы наказания (Peters, 1989; Monter, 2003). Кроме того, вопреки сложившимся представлениям о, как правило, публичных формах применения насилия, с карнавальными массовыми казнями еретиков и преступников, большая часть жутких пыток и убийств совершалась в стенах замков и вдали от глаз широкой публики. Во многих случаях изгнание из деревни или города предпочиталось телесному наказанию и считалось более действенным способом наказания или социального устрашения.

Во-вторых, за ужасным характером таких насильственных действий скрывается низкая степень их смертоносной эффективности. Иными словами, показательная жестокость этих актов имеет мало общего с количеством убитых таким образом людей. Средневековое насилие служило скорее средством укрепления существовавшей иерархической социальной структуры этих обществ, причем одних из наиболее стратифицированных из когда-либо существовавших. Как указывает Коллинз (Collins, 1974: 422), «Пытки и унижения – это прежде всего сигналы, используемые в качестве угроз и подкрепления претензий на полное господство… Нанесение увечий и другие публичные наказания прежде всего наносят ущерб социальному имиджу человека и, соответственно, используются в первую очередь для поддержания межгрупповой стратификации».

Другими словами, средневековый мир отнюдь не отличался особенно масштабной жестокостью. Что касается военных потерь и всеохватывающего структурного насилия, то «темные века» на поверку оказываются не такими уж мрачными по сравнению с предшествующими им временами Римской империи