Война и общество - Синиша Малешевич

и тем более с современностью. Если понимать военную эффективность как структурную способность мобилизовать большие группы людей на убийства и гибель ради достижения определенной политической/военной цели, то ее реализация зависит от двух центральных компонентов – всеобъемлющей идеологии и сложной социальной организации. За частичным исключением ранней Византийской империи, в данном историческом периоде европейской истории явно прослеживается присутствие только одного из двух указанных компонентов – общей протоидеологии христианства[48].

Институциональные предпосылки раннего модерна: война, насилие и зарождение дисциплины

Когда Майкл Робертс (Roberts, 1955) назвал ряд технологических, стратегических и тактических изменений, произошедших в конце XVI века, военной революцией, он невольно положил начало все еще продолжающейся дискуссии о том, когда именно европейское военное развитие претерпело беспрецедентную трансформацию, выделившую эту часть света из остального мира. Хотя среди историков до сих пор не утихают споры о том, были ли эти поразительные социальные изменения революционными или эволюционными, произошли ли они раньше (Ayton и Price, 1995; Eltis, 1995) или позже (Parker, 1976; Black, 1991), большинство соглашается с мнением, что «технический прогресс в позднем Средневековье привел к появлению нового оружия, которое постепенно, в период между 1450 и 1700 годами, изменило все аспекты ведения военных действий» (Childs, 2005: 20). Принятие на вооружение пороха (открытого в Китае в VII или VIII веке), изобретение и массовое использование пушек в осадной и морской артиллерии, постепенное распространение раннего ручного огнестрельного оружия, такого как аркебуза и мушкет с фитильным замком, появление многопалубных галеонов, строительство практически неприступных укреплений и множество других технологических инноваций – все это кардинально изменило характер военных действий. Особо стоит отметить, что относительно низкая стоимость производства легкого в обращении ручного огнестрельного оружия оказала глубокое влияние на социальную структуру армии и общественные порядки в целом, поскольку теперь почти каждый мог научиться заряжать мушкет и стрелять из него[49]. Как лаконично выразился Чайлдс (Childs, 2005: 24), «В этом заключалась суть перемен в военной сфере: многочисленная пехота, вооруженная дешевым, простым пороховым оружием, заменила привилегированную элитную кавалерию. Кантональный рекрутинг и воинская повинность привели к наступлению эры массовых армий». В период между 1550 и 1700 годами исход сражений в основном решался массированным обстрелом, призванным привести противника в замешательство перед решающим наступлением».

Хотя основное внимание уделялось технологическому прогрессу в области вооружения, фортификационных средств и других материальных сфер, концепция военной революции также включала в себя создание новых военных доктрин, тактические разработки, совершенствование управления и логистики и, возможно, самое главное – существенное увеличение численности европейских армий. Согласно Паркеру (Parker, 1996: 24), «Если Карл VIII Французский вторгся в Италию в 1494 году с армией в 18 000 человек, то Франциск I делал это в 1525 году уже с 32 000 воинов, а Генрих II в 1552 году захватил Мец с армией в 36 000 человек. К 1630-м годам численность армий ведущих европейских государств составляла примерно по 150 000 человек, а к концу века во французской армии служили почти 400 000 солдат (и почти столько же воевали против них)». Размер армий в XVI веке увеличился более чем на 50 % (Sorokin, 1957: 340), а между 1500 и 1700 годами в большинстве случаев увеличение численности было десятикратным (Wright, 1965: 655; Parker, 1996: 1).

Хотя предложенная Робертсом модель военной революции была полезна тем, что подчеркивала экстраординарный характер технологических изменений, которые лежали в основе европейского подхода к ведению войн, она явно и неоправданно преувеличивала роль технологий по отношению к социальной организации и протоидеологии. Здесь важно подчеркнуть, что во многих отношениях технологические инновации шли рука об руку с организационными и доктринальными изменениями. Не случайно главными инициаторами таких военных изменений были глубоко религиозные генералы-протестанты Мориц Нассауский (Оранский), Густав Адольф и Оливер Кромвель. Беспрецедентные успехи их армий были обусловлены как новаторским использованием технологических и стратегических достижений, так и религиозными военными доктринами, а также новой социальной организацией. Хотя ранние формы монаха-воина можно проследить вплоть до военных орденов тамплиеров, тевтонцев и рыцарей-госпитальеров времен первых крестовых походов, протестантизм эпохи Реформации стал переломным моментом в создании модели религиозного воина. Как убедительно доказывает Ахо (Aho, 1979), жестко отделяя священное от мирской сущности окружающей реальности, кальвинистские, баптистские и лютеранские военачальники успешно узаконили научное и рационалистическое понимание войны. Взаимно противопоставляя друг другу цели религии и политических институтов (то есть индивидуальную веру греховному по своей сути материальному миру), ранний протестантизм помог освободить политическую жизнь, а значит, и военные действия от каких-либо моральных и духовных обязательств. С распространением идей протестантской реформации политика, являющаяся по определению царством греха и безнравственности, приобретает все макиавеллиевские черты, поскольку жесткое разделение двух сфер позволяет государству использовать все имеющиеся в его распоряжении средства для достижения своих политических целей. В этом смысле применение насилия становится наиболее рациональным инструментом государственной политики.

Кроме того, поскольку протестантизм трактует политические институты как творение Бога, он видит благочестивого верующего как человека, который полностью подчиняется власти государства, даже если государство принимает тираническую форму. По словам Лютера (Luther, 1974: 103), «Война и убийства вместе со всем тем, что сопровождает военное время и военное положение, были установлены Богом… Рука, которая орудует мечом и убивает им, – это рука не человека, а Бога». Кальвинизм с его радикальным аскетизмом и доктриной предопределения идет еще дальше, воспринимая политику и войну не более чем инструмент, который может быть использован для исполнения Божьей воли. Если личное богатство может быть истолковано как признак избранности, согласно веберовской (1930) интерпретации избирательного сродства между протестантизмом и капитализмом, то победы в войнах ничем в этом плане не отличаются: «Поскольку божественная воля непостижима и может быть расшифрована только de facto, это означает, что политика является праведной, как с моральной точки зрения, так и с практической, пока она работает. Могущество делает ее праведной» (Walzer, 1965: 38; Aho, 1979: 108). Учитывая, что опубликованные проповеди Лютера в период с 1517 по 1520 год разошлись тиражом более 300 000 экземпляров и что кальвинистские труды пользовались не меньшей популярностью, создается впечатление, что эти идеи имели большой резонанс среди воинов-протестантов (Taylor, 2003: 97).

Приняв новую военную этику и одновременно преследуя практические политические и военные цели, протестантские генералы оказались исключительно успешными на поле боя. Разделяя протестантскую протоидеологию со своими солдатами, военачальники создавали мощные армии, движимые в значительной степени религиозным рвением. Армия нового образца Кромвеля состояла из профессиональных солдат, преданных пуританским идеалам, которые часто пели псалмы перед битвой и видели в своих врагах воинов дьявола на