Война и общество - Синиша Малешевич

что почти всеобщее признание их ценности обусловлено не столько логической и этической привлекательностью, сколько штыками и пушками французской и американской армий. Перечисленные ценности эпохи Просвещения были не только изначально учреждены путем насильственных революционных восстаний, что сразу же сделало их противоречивыми, но и впоследствии оказались связаны с применением еще большей жестокости, поскольку революционеры поставили перед собой задачу навязать эти идеи остальному миру с помощью оружия. Если новая Французская республика с 1792 года начала почти непрерывную двадцатилетнюю войну, включая беспощадное подавление внутренних контрреволюционных движений в Вандее и Бретани, то новая Американская республика в значительной степени также опиралась на принуждение и военные действия в территориальном завоевании Североамериканского континента. Многие французские революционеры считали войну неизбежной, утверждая, что если революция не будет распространяться за пределы Франции, то она неизбежно будет задавлена. Как выразился депутат Национального собрания от жирондистов Верньо, «Наша революция вызвала острейшую тревогу у всех коронованных особ Европы; она показала, как можно уничтожить деспотизм, который их поддерживает. Деспоты ненавидят нашу Конституцию, потому что она делает людей свободными и потому что они хотят царствовать над рабами» (Forrest, 2005: 59). В этом контексте «право на ношение оружия» стало трактоваться как еще одно право свободного гражданина, что способствовало созданию новой гражданской армии.

Главным наследием Французской республики стала огромная армия, созданная на основе военного призыва всех годных к службе мужчин. «Levée en masse decree»[51] 1793 года позволил создать вооруженные силы численностью 983 000 человек (Keegan, 1994: 352). Хотя вновь набранные офицеры и солдаты изначально были движимы революционными идеалами, их долгосрочное подчинение было обеспечено беспрецедентным потенциалом социальной мобильности и новыми организационными механизмами. Как показывает Линн (Lynn, 1990: 168–9), менее чем за пять лет структура офицерского корпуса изменилась до неузнаваемости: если в 1789 году 90 % офицерского корпуса составляли дворяне, то к 1794 году их представительство сократилось до 3 %. Военный успех этой армии был обусловлен отчасти огромным количеством солдат, отчасти рационализмом меритократических принципов, на которых она была построена (что открывало возможности быстрого социального продвижения для талантливых людей скромного происхождения), но главное – мощной социальной организацией, созданной молодым французским государством[52].

Массовая мобилизация не только ориентировалась на народную приверженность революционным идеям, но и предусматривала применение мер принуждения. Ее механизм опирался на обязательность заполнения локальных квот, что, как правило, достигалось на местах с большим трудом и с использованием жребия (Forrest, 2005: 64). Выдающиеся победы революционных армий во время наполеоновских войн были связаны не столько с харизматическим авторитетом и интуитивным военным гением Наполеона, сколько с его собственной и государственной способностью мобилизовать и координировать огромное количество солдат. Жесткая административная машина французского государства была способна отслеживать, контролировать, подавлять и жестоко наказывать не желающих служить новобранцев и потенциальных дезертиров. Как отмечает Форрест (Forrest, 2005: 65), «Визиты жандармов, неотвратимые наказания мэров, расквартирование солдат в домах несговорчивых родителей – все это являлось неотъемлемой частью процесса вербовки». В результате наполеоновские армии стали самыми многочисленными вооруженными силами, которые когда-либо знал мир, и в период с 1800 по 1814 год насчитывали ошеломляющее количество солдат – два миллиона. Настоящее мастерство заключалось в том, чтобы превратить эту относительно аморфную массу людей в эффективную военную машину, и именно в этом Наполеон проявил себя с наилучшей стороны.

Кое-какие организационные усовершенствования были проведены еще во времена Директории: создание постоянного генерального штаба; формирование высококвалифицированного офицерского корпуса; применение батальонов, которые хорошо управлялись и которые можно было объединять в более крупные подразделения (бригады, дивизии и корпуса), не теряя при этом гибкости на поле боя. Хотя вклад Наполеона в развитие тактики ведения боя был минимальным, он, несомненно, являлся мастером организации, способным быстро развертывать, перебрасывать и координировать крупные подразделения на поле боя. Новая организационная модель, которая в итоге была взята на вооружение большинством европейских армий, на протяжении последующих 150 лет сочетала в себе централизованное верховное командование с высоко децентрализованной и легко адаптируемой полковой структурой (Howard, 1976: 83).

Поскольку армии – это прежде всего бюрократические машины, слом организационного порядка в стане противника является ключом к победе в сражениях. Как справедливо утверждает Коллинз (Collins, 1989: 366), «Именно социальная организация, а не физические тела и материальное оборудование, является главной военной целью. Армии сражаются не для того, чтобы убивать солдат, выводить из строя вооружение и захватывать позиции врага, а для того, чтобы уничтожить его способность к сопротивлению. Организация – это и средство, и цель войны». Наиболее сильной стороной наполеоновского командования следует признать способность группировать в одном месте огромное количество солдат, а затем быстро и решительно разрушать организационную структуру противника: французские войска «научились быстро перестраиваться в колонны, что позволяло сосредоточить большое количество войск на ограниченном участке поля боя». На протяжении всего периода наполеоновских войн быстрое чередование построений между шеренгами и колоннами оставалось центральным аспектом французской военной техники, при этом колонны использовались как для устрашения противника, так и для проведения внезапных атак с флангов (Forrest, 2005: 69)[53].

Аналогичным образом секрет создания мощного военного потенциала Пруссии на протяжении XIX века, благодаря которому это маленькое государство сумело собрать большую по численности и более эффективную армию по сравнению со своими гораздо более крупными соседями, заключался в ее организационной мощи[54]. Состоявшая из призывников прусская армия была разделена на корпуса и дивизии, которые комплектовались по территориальному принципу и представляли собой самодостаточные подразделения. Обязательная краткосрочная военная служба по призыву существовала с 1814 года, но при Вильгельме I в 1858 году она подверглась жесткой реорганизации. В результате к 1866 году каждый гражданин был обязан отслужить три года в армии, четыре года в резерве и пять лет в ландвере (French, 2005: 78). Все военные мероприятия инициировались, планировались, регулировались и тщательно координировались прусским генеральным штабом, который «поставил войну на научную основу, сделав ее объектом административного планирования и профессиональной экспертизы» (Howard, 1976: 101). Появление железных дорог и телеграфа означало отказ от складирования продовольствия и припасов вблизи линии фронта, что позволяло повысить мобильность воинских подразделений, упростить и ускорить передачу приказов сверху вниз и сделать сражения более продолжительными. Тот факт, что Пруссия построила свою сеть железных дорог с учетом существовавших и потенциальных линий фронта, является еще одним доказательством того, что она была «не столько государством, обладавшим армией, сколько армией, обладавшей государством» (Howard, 1991: 52). Кроме этого, данный подход означает, что эффективность прусской армии была глубоко укоренена в ее способности использовать новые технологии для дальнейшего укрепления своего организационного превосходства. Именно это организационное