Война и общество - Синиша Малешевич

в криминальных убийствах или антигосударственных вооруженных восстаниях. Как эмпирически доказывают Виммер и Мин (Wimmer и Min, 2006) на основе количественного анализа 484 войн, произошедших за последние два столетия, большинство современных войн стали результатом институциональной трансформации государств – либо через включение более мелких политических образований в империи в XIX веке, либо через массовое возникновение национальных государств в XX веке. Поскольку современные войны связаны с конкурирующими проектами государственного строительства, большая часть насилия обречена оставаться за пределами государственных границ. Таким образом, с развитием современного порядка насилие не исчезает полностью, а видоизменяется и трансформируется в насилие, направленное вовне. Таким образом, современное национальное государство не уничтожает насилие; оно лишь способствует его преобразованию посредством экстернализации.

Бюрократизация насилия означает также, что оно становится более рационализированным и менее эмоциональным. Коллинз (Collins, 1974) утверждает, что большая часть коллективного насилия в современную эпоху представляет собой особую форму черствости – равнодушную жестокость. В отличие от традиционного мира, где пытки и нанесение увечий использовались для установления и укрепления индивидуального и группового положения в социальной иерархии, как подтверждение своего господства и социального статуса по отношению к противникам и неизбежно сопровождались эмоциональной вовлеченностью и некоторой степенью эмпатии между вовлеченными людьми, современное насилие гораздо более обезличено. Человек подвергается насилию, поскольку его действия представляют собой препятствие на пути к достижению определенной цели. Формальность и безличность современной армии в максимальной степени способствуют проявлению черствости и бездушия: регламентирование задач и обязанностей, иерархическая и сегментированная организационная структура бюрократической машины, а также личная отстраненность от своих жертв создают идеальную ситуацию для проявления равнодушной жестокости. Как указывает Коллинз (Collins, 1974: 433), «Бюрократическое насилие – это психологическая противоположность церемониальной жестокости патримониального общества; какими бы болезненными и ужасающими ни были его последствия, они являются эпифеноменом проводимой более общей политики». В бюрократическом мире насилие – не более чем рациональное (или в данном контексте наиболее рациональное) средство достижения цели. Поскольку современная война все больше полагается на технологии дистанционного управления (например, использование сверхвысотных бомбардировщиков, газовых камер, ракетных обстрелов), она способна обезличить насилие и максимально отдалить контакты между людьми, что делает равнодушную жестокость поистине необузданной. Однако важно помнить, что бюрократизация насилия, и в частности войны, включает в себя два различных формационных слоя: объективную рационализацию на институциональном уровне и субъективную рационализацию непосредственных исполнителей насильственных действий (Martin, 2005). Эти два процесса, несомненно, связаны и оказывают непосредственное влияние друг на друга, поскольку субъективное дисциплинированное поведение отдельного человека в конечном итоге требует рационализации институционального аппарата современного государства, и наоборот. В этой главе мы рассмотрели институциональную бюрократизацию насилия, но важно проанализировать и другую сторону медали – изменение субъективных представлений, идей, ценностей и практик в контексте войны и насилия. Другими словами, крайне важно рассмотреть процесс идеологизации насилия.

Центробежная идеологизация насилия

Самый простой и убедительный аргумент, который можно использовать против мнения, что люди от природы предрасположены к войне и насилию, заключается в том, что большинство насильственных действий требуют сложных и изощренных процессов коллективной мотивации. Как указывает Андрески (Andreski, 1968: 187), «В каждом воинственном государстве (а значит, и в подавляющем большинстве любого рода политических образований) существуют тщательно разработанные социальные механизмы, которые стимулируют воинственный пыл, играя на тщеславии, страхе презрения, сексуальном влечении, сыновней и братской привязанности, преданности группе и других чувствах. Кажется разумным предположить, что если бы у человека существовала врожденная склонность к развязыванию военных действий, то такая стимуляция была бы излишней. Если бы люди действительно были наделены врожденной склонностью к войне, не было бы никакой необходимости прививать им воинственные качества; и сам факт, что во многих обществах прошлого и настоящего так много времени уделялось соответствующей идеологической обработке, доказывает, что инстинкта войны не существует».

Помимо мотивации – этой важной предпосылки, без которой индивиды и группы вряд ли станут участвовать в коллективном насилии, – еще более важной предпосылкой почти всех насильственных действий является необходимость их оправдания. Поскольку в подавляющем большинстве социальных порядков убийство других людей идет вразрез с моральными установками, оно нуждается в мощных и правдоподобных социальных механизмах оправдания. Если, как говорилось в предыдущих главах, досовременный мир выстраивал свои механизмы оправдания на основе протоидеологии, то есть религиозных доктрин, мифологии или имперских идеалов, то современность породила более мощные средства социальной валидации – секулярные и секуляризирующие идеологии. Как объяснялось во вводной главе, термин «идеология» применяется здесь в более широком смысле, подразумевая универсальный социальный процесс, посредством которого индивидуальные и коллективные субъекты артикулируют свои убеждения, ценности, идеи и действия. Поскольку содержание идеологических посылов в большинстве своем выходит за рамки человеческого опыта, их трудно, если вообще возможно, проверить. Идеологии выступают в качестве мощных мобилизаторов и легитиматоров социальных действий, поскольку они способны эффективно апеллировать к высшим моральным нормам, групповым интересам и аффектам либо ссылаться на обладание передовыми знаниями. Наступление эпохи Просвещения, романтизма, а также распространение других интеллектуальных и социальных движений, с одной стороны, и французская, американская революции, а также наполеоновские войны, с другой стороны, пошатнули основы религиозного авторитета в Европе, что привело к образованию пространства для распространения новых светских доктрин. По мере того как нивелировались религиозно обоснованные принципы божественного происхождения правителей, исчезали и институциональные, и доктринальные основы самих религий. Вынужденные теперь конкурировать с альтернативными смысловыми системами, получившими значительную поддержку со стороны населения, чтобы легитимизировать свои учения и практику, религии были вынуждены заново формулировать свои доктрины в новых идеологических и неизбежно секуляризирующихся дискурсах. Новая послереволюционная эпоха пост-Просвещения создала условия для интенсивного распространения идеологий с обилием новых доктрин, борющихся за сердца и умы граждан: от якобинства, социализма, иосифлянства, меркантилизма, янсенизма, либерализма до консерватизма и многих других. Ключевая идеологическая трансформация произошла на народном уровне, где государственная власть впервые перестала восприниматься как неотчуждаемая собственность династических правителей и начала обретать легитимность на основе приверженности таким абстрактным принципам, как свобода, справедливость, равенство, братство или национальное самосознание. Как только крестьяне и городская беднота стали считать себя морально равными своим бывшим начальникам – епископам, аристократам и буржуазии, – наступила настоящая эра идеологии. В этом контексте я представляю концепцию центробежной (массовой) идеологизации, подразумевающую значительно более широкое распространение идеологических дискурсов, которые хотя и исходят из центра определенной социальной организации (например, от государства, общественного движения, религиозного института, армии и т.д.), но при этом имеют сильный общественный резонанс.

Прямым следствием Французской революции в начале 1790-х годов стало характерное идеологическое рвение, проявлявшееся со стороны как офицеров, так и рядовых солдат, откликнувшихся на боевой призыв patrie en danger[57]. Революционный пыл и вера