Война и общество - Синиша Малешевич

Введение

Распространенной практикой в целях делегитимизации действий своих политических оппонентов стало называть их поведение варварским и следующим средневековым традициям. Совсем недавно такие политические ярлыки широко использовались при описании характера военных действий, развернувшихся на территории Югославии (варварство, основанное на «древней ненависти» (Kaplan, 1993)), и в изображении талибов (как «средневековых вандалов», чьи действия представляют собой «регресс в средневековое варварство» (Singh, 2001)). В основе такого рода описаний лежит разделяемое практически всеми мнение о том, что не только современная эпоха морально выше Средневековья, но и что мы живем в значительно менее жестоком мире, чем наши средневековые собратья. При том, что современность в целом действительно обходится без жутких демонстративных пыток и публичного нанесения увечий, это не означает, что насилие в наше время идет на убыль. Напротив, с наступлением современности насилие и войны приобрели беспрецедентный масштаб. Общее количество смертей в XX веке, вызванных организованным насилием, составляет почти 75 % всех смертей, наступивших в результате военных действий, за последние 5000 лет (Eckhardt, 1992: 273). Другими словами, за 100 лет современному человеку удалось убить в двадцать два раза больше людей, чем наши предшественники смогли сделать за 4900 лет. По сравнению с этой ошеломляющей цифрой количество человеческих жертв за тысячу лет средневекового периода (500–1500) составляет всего 1,6 % от общего числа погибших во всех войнах (Eckhardt, 1992: 273). Отсюда возникает вопрос: как и почему общественное восприятие оказалось столь явно искаженным? Как случилось, что мы воспринимаем Средневековье как варварство, а свою эпоху – как воплощение культурной утонченности и социального прогресса? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо рассмотреть роль социальной организации и идеологии в современную эпоху.

В этой главе исследуется парадоксальный характер современности и, в частности, его связь с войнами и насилием. Как и в предыдущей главе, здесь утверждается, что для понимания онтологического диссонанса, лежащего в основе современной эпохи, необходимо исследовать два ключевых процесса, которые и формируют эту связь: кумулятивную бюрократизацию насилия и центробежную идеологизацию.

Современность и насилие: онтологический диссонанс?

Философия эпохи Просвещения с ее твердой и бескомпромиссной верой в автономию личности, разум и прогресс стала родоначальницей многих новых идей. Однако особенно выделялась мысль, которой раньше редко уделялось серьезное внимание: войны и насилие – это не неизбежные и естественные условия существования, а продукты человеческих действий, и, являясь таковыми, они могут быть предотвращены. Как только эта идея постепенно вышла за пределы узкого круга интеллектуалов, начиная с XIX века она стала универсальной нормой для большинства человечества. Современный мир гордится тем, что не приемлет любые формы насилия над ближними и презирает войну как бесчеловечное и варварское проявление традиций ушедших в прошлое непросвещенных веков. Тенденция состоит в том, чтобы рассматривать «темные века» и другие исторические эпохи как жестокие и бессердечные, в то время как современность, в большинстве своем, воспринимается как эпоха растущей терпимости, диалога и мирного разрешения конфликтов. Ни одна серьезная политическая партия, организация или движение, и даже большинство экстремистских групп крайне правых или крайне левых взглядов открыто не пропагандируют убийства и не призывают к неспровоцированной войне. Тем не менее именно в эту эпоху случилось больше кровопролития, чем в любую другую за всю историю человечества. С начала современности резко возросло число человеческих жертв в войнах, а в XX веке этот показатель достиг своего пика. Как было описано в предыдущей главе, уровень смертности в результате военных действий начал расти примерно со времен Тридцатилетней войны (1618–1648 годы) и значительно возрос в XVIII веке. Однако в XIX веке число погибших на войне еще более резко увеличилось, а XX век и вовсе зарекомендовал себя как столетие смертей. Как отмечают Холсти (Holsti, 1991) и Тилли (Tilly, 2003), при более чем 100 миллионах прямых жертв войн и до 200 миллионах погибших по причинам, связанным с военными действиями – голод, болезни, ранения и др., – этот век многократно превзошел все предыдущие времена по числу человеческих потерь. Кроме того, по оценкам Манна (Mann, 2001a), до 120 миллионов человек погибли в результате геноцида и применения политики этнических чисток. Более того, согласно статистическому анализу Уильяма Экхардта (Eckhardt, 1990, 1992: 272–3), за последнюю тысячу лет наблюдался драматический кумулятивный рост числа жертв различных войн: если в X и XI веках таких жертв было всего 60 000, то в XII и XIII веках эта цифра возрастает до 539 000; в XIV и XV веках – до 1 379 000, а в XVI и XVII – до 7 781 000 человек. Однако последние два столетия превосходят все предыдущие, поскольку число жертв военных действий возрастает до более чем 19 миллионов в XIX и до 111 миллионов в XX веке. Проще говоря, это означает, что на современную эпоху (последние три столетия) приходится 90 % всех военных потерь с момента появления войн в 3000 году до н.э. и до наших дней.

Современная эпоха также ответственна за изобретение и совершенствование множества средств, предназначенных для массового убийства, – от гильотины и пулемета до нервнопаралитического газа и ядерных бомб. Концентрационные лагеря, газовые камеры, электрические стулья и изощренные методы пыток – все это было создано в эпоху современности.

Хотя эпизоды массовых убийств случались на протяжении всей истории человечества, отличительной особенностью современной эпохи является то, что массовое истребление становится систематическим, организованным и распространенным в невиданных ранее масштабах, причем, как ни парадоксально, происходит это в то самое время, когда человеческая жизнь номинально признается высшей ценностью. Другими словами, налицо наличие внутреннего несоответствия между нормативной вселенной, которая дорожит человеческой жизнью и презирает войны и насилие, и параллельно существующей практикой убийств в исключительных и беспрецедентных масштабах. В отличие от когнитивного диссонанса Фестингера (Festinger, 1957), такое явление представляет собой действительно онтологический диссонанс, требующий ответа на вопрос: Как можно испытывать отвращение к убийству человеческих существ и одновременно терпеть и даже неявно поддерживать убийства, происходящие в столь огромных масштабах? Важно подчеркнуть, что это не (только) моральный, а прежде всего социологический вопрос, требующий социологического ответа. Хотя простого решения этой загадки не существует, ответ на нее следует искать в специфическом структурном взаимодействии между организационными и идеологическими силами, возникшими в эпоху модерна. Постоянно растущая социальная организация насилия и распространение современных идеологий составляют основу этого онтологического диссонанса.

Кумулятивная бюрократизация насилия

Основные идеалы французской и американской революций, такие как свобода, равенство, братство и стремление к счастью, кажутся сегодня настолько очевидными и неоспоримыми, что часто забывается тот факт,