Война и общество - Синиша Малешевич

в то, что они борются против сил тьмы за выживание единственного в мире справедливого – а значит, рационального и морально превосходящего иные аналоги – государства, побуждали тысячи новобранцев брать в руки оружие. При этом важность идеологии проявлялась в том, что солдаты постоянно пели политические гимны, прославляющие революцию, – в период с 1789 по 1799 год было написано три тысячи революционных песен (Taylor, 2003: 152), – носили республиканскую форму, восхваляли своих лидеров и с энтузиазмом поддерживали антироялистские призывы к сплочению. Еще более важен тот факт, что военное руководство прекрасно осознавало значение идеологических обязательств. Комитет общественной безопасности за один день выпустил и разослал в воинские части 29 000 экземпляров своего журнала (Taylor, 2003: 152), а «военный министр Бушот поощрял доведение до военнослужащих наиболее радикальных политических взглядов того времени, распространяя в войсках газеты за государственный счет. По гарнизонам на севере и востоке страны рассылались даже газеты Марата и Гебера; в общей сложности военное министерство закупило для распространения в войсках в просветительских целях около 1 800 000 экземпляров Rere Duchesne Гебера» (Forrest, 2005: 61)[58]. Более того, по мере распространения идеалов Французской революции по Европе многие рядовые военнослужащие армий других стран разделяли эти идеи и не желали сражаться с войсками Французской республики. Например, многие новобранцы, призванные в Нидерландах и Северной Италии, легко переходили на сторону республиканцев по идеологическим причинам (Keegan, 1994: 352). Выступающие на другой стороне монархические и клерикальные антиреволюционные силы опирались на поддержку крестьянства в департаментах Вандея и Бретань. Возникшее идеологическое противостояние наглядно продемонстрировало реальные пределы высоких принципов толерантности эпохи Просвещения, когда Вандейский мятеж был безжалостно подавлен, а его жертвами стали 160 000 из 800 000 местных жителей (Townshend, 2005: 179).

Контекст затяжных и жестоких войн с огромными человеческими жертвами, подкрепленный бескомпромиссным конфликтом ценностей, создавал манихейскую идеологическую среду, в которой война должна была быть выиграна любой ценой, невзирая на количество погибших. Такое непреклонное стремление прекрасно иллюстрируют призыв Сен-Жюста уничтожить все, что противостоит Республике, а также заявление Карно, согласно которому «Война – ставит жестокие условия: вы должны либо вести ее á l’outrance[59], либо отправляться домой. Мы должны истреблять, истреблять до конца!» (Howard, 1976: 81). Заключенный в этих призывах беспрецедентный экстремизм не был отклонением от революционных идеалов, а напрямую вытекал из основных принципов идеологической доктрины, которая воспринималась как абсолютная истина. Поскольку главной целью эпохи Просвещения было создание лучшего, более рационального и более справедливого общества, любая оппозиция этому устремлению могла быть истолкована только как иррациональная, заведомо несправедливая и в конечном итоге выступающая на стороне зла, с которым нельзя допустить ни ведения переговоров, ни достижения компромисса; зло может и должно быть только подавлено. По словам Баумана (Bauman, 1987, 1991), это стремление можно назвать инженерным, направленным на создание упорядоченной совокупности. Его ключевая идея заключалась в том, чтобы сформулировать план идеального социального порядка, а затем реализовать этот совершенный план ценой любого количества человеческих жертв. Революционерами двигала вера в существование универсальной, единственной истины, которая, будучи найденной, гарантировала бы путь к всеобщему счастью. По их мнению, интеллектуалы эпохи Просвещения обладали познавательной, этической и эстетической силой, способной окончательно отличить знание от суеверия, этические принципы от безнравственных, красоту от китча. При этом они считали себя абсолютными хранителями этих фундаментальных истин. Все, кто мешал реализации этих рационально продуманных грандиозных планов построения идеального общественного устройства, должны были быть устранены как препятствия. В этом смысле хранители принципов Просвещения действовали как старательные садовники, сосредоточенные на уничтожении всех «вредоносных сорняков», которые покушались на идеальный образ нового социального порядка (Gellner, 1983; Bauman, 1989). Поскольку современность не терпит двусмысленностей любого рода, светская прогрессивная республика не могла мириться с существованием в Вандее крестьян, выступающих в поддержку монархии.

С дальнейшим развитием науки и новых социальных и политических теорий во второй половине XIX и начале XX века влияние идеологии на ведение войны только усиливалось. Несмотря на то, что период между 1870 и 1914 годами часто называют «долгим миром», за этим скрывается тот факт, что европейские державы вели имперские войны на других континентах и подавляли классовые и региональные восстания у себя дома. Как отмечает Гальперин (Halperin, 2004: 120), в этот период европейские государства вели тридцать четыре войны за пределами Европы, двенадцать – внутри европейских границ и были вовлечены в чрезвычайно жестокую внутреннюю «классовую войну»: «Жестокие конфликты являлись фундаментальным аспектом промышленной экспансии Европы в XIX и начале XX века: межгосударственные и трансграничные войны; этнические и националистические чистки; религиозные и идеологические конфликты; бунты, восстания, мятежи, революции, кровопролитные забастовки и демонстрации; перевороты, политические убийства, жестокие репрессии и терроризм были характерны для европейских обществ вплоть до 1945 года».

Хотя традиционные интерпретации колониализма от Дж. А. Хобсона и Ленина до модели мировой системы Валлерстайна в подавляющем большинстве случаев фокусировались на экономических выгодах имперских держав, представляется, что во многих отношениях европейский империализм конца XIX века был скорее политическим, идеологическим и военным, чем экономическим явлением. Как утверждает и документально доказывает Порч (Porch, 2005: 94), «Империализм двигался вперед не под воздействием коммерческого или политического давления со стороны Лондона, Парижа, Берлина, Санкт-Петербурга или даже Вашингтона, а главным образом потому, что люди на периферии, многие из которых были солдатами, стремились расширить границы империи, часто без приказа или даже вопреки приказу».

Постоянно растущая популярность дарвинистских интерпретаций социальной жизни в сочетании с имперской доктриной mission civilisatrice[60] обеспечили ключевую идеологическую основу для имперской экспансии. Обе эти системы ценностей были глубоко укоренены в наследии эпохи Просвещения: если цивилизаторская миссия заключалась в превращении примитивных и неотесанных аборигенов в цивилизованных людей по образцу их колониальных хозяев, социал-дарвинизм подчеркивал неизбежный характер этого принудительного процесса, поскольку те, кто не адаптируется, обречены на гибель. Как выразился чрезвычайно популярный британский социал-дарвинист Бенджамин Кидд, чья книга «Социальная эволюция» (Benjamin Kidd, Social Evolution, 1894: 46) переиздавалась множество раз, «общества-победители постепенно уничтожают своих конкурентов, слабые народы исчезают перед лицом более сильных, а подчинение или устранение наименее эффективных все еще является преобладающей чертой развития человечества». Если ранние имперские завоевания не нуждались в объяснениях и оправданиях, то вторая половина XIX века отличалась тем, что колониальная оккупация требовала идеологической легитимизации. Общепринятое представление о культурном превосходстве европейских колонизаторов теперь подкреплялось научными/биологическими дискурсами, подтверждавшими объективность такого неравенства, а также имперской этикой обязательств по отношению к оказавшимся под их управлением низшим субъектам (удачно проиллюстрированной в стихотворении Киплинга «Бремя белого человека»). Имперское правление воспринималось как единственная рациональная и справедливая политика, «открывающая для