«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер

Державина), а «сельский домик» предстает высокой духовной ценностью, но все же не хранителем духа поэта. Такой извод тема обретет в «Жизни Званской», где прозреваемое торжество энтропии («Разрушится сей дом, засохнет бор и сад, / Не воспомянется нигде и имя Званки…») оказывается не окончательной. Умерший поэт будет воскрешен «единой правдою», свидетельством друга, внимавшего некогда его «пению», которое одно и есть залог бессмертия: «Здесь Бога жил певец, – Фелицы» [Державин, 2002: 389, 390]). Со второй половины 1960-х годов горацианский (державинский) домостроительно-интимный идеал весьма привлекает Самойлова, не становясь, однако, его credo. К этой теме мы еще вернемся, пока же заметим антибытовую энергию стихотворения, которое закономерно названо «Дом-музей», а не так, как подсказывает традиция, дань которой отдали Волошин («Дом Поэта») и Ахматова («Античная страничка. II. Александр у Фив»).

Счастливый жребий дом мой не оставил:

Ни власть не отняла, ни враг не сжег,

Не предал друг, грабитель не ограбил.

Утихла буря. Догорел пожар.

Я принял жизнь и этот дом как дар

Нечаянный – мне вверенный судьбою,

Как знак, что я усыновлен землею.

Всей грудью к морю, прямо на восток,

Обращена, как церковь, мастерская,

И снова человеческий поток

Сквозь дверь ее течет, не иссякая.

[Волошин: 356]

Дом поэта – неколебимый спасительный ковчег для всех, кто хочет спастись, последнее хранилище вечных ценностей. У Ахматовой формула вложена в уста Александра Македонского, требующего предать огню Фивы: «Но вдруг задумался и, просветлев, сказал: / “Ты только присмотри, чтоб цел был Дом Поэта”» [Ахматова: I, 248]. В обоих случаях «Дом поэта» обладает сакральным статусом, в «Античной страничке» он сохраняется и через много лет после смерти хозяина (Пиндара).

По Самойлову, дом не может свидетельствовать о поэте, ибо поэт не равен окружавшим его вещам, житейским обстоятельствам, ситуационно-возрастным амплуа (вольнолюбец в молодости, лауреат и брюзга в старости). Поэт бездомен вне зависимости от того, был ли он всю жизнь странствователем, меняющим пристанища, как Ахматова или Пушкин, или с какого-то момента стал домоседом-домостроителем (как Пастернак или Державин).

Здесь просто необходимо напомнить о двух постоянных сюжетообразующих мотивах самойловской лирики, вроде бы далеко отстоящих от его «метапоэтических» раздумий. Первый – «временное пристанище», которое испытавший счастье или просто отдохнувший солдат должен покинуть (часто – оставив «минутную» возлюбленную). Второй – невозможность возвращения в отчий дом (часто сопряжен с историей погибшей довоенной любви). Оба возникают уже в стихах военных лет. Первый – в «О солдатской любви», «Как смеют женщину ругать…», «Доме на Седлецком шоссе», «Доме у дороги» (все 1944 года), «Божене» (1945); второй – в «Прощании» (1944). Первую линию продолжают глава поэмы «Ближние страны» «Помолвка в Лейпциге» (1958), «Баллада разлук» (1969), «Полночь под Иван-Купала…» (1973), «Стихи о Польше. 1944-й» (1973), поэма «Снегопад» (1975), «Что надобно солдату…» (1981), «Откуда я?» (1982), «К передовой» (1986); вторую – поэмы «Шаги Командорова» (1947–1950) и «Чайная» (1956), «Мальчики уходят на войну…» (1961), «Двор» (1961), «Двор моего детства» (1966), поэма «Блудный сын» (1966–1973), «Средь шумного бала» (1978). Линии эти сходятся в ставшей итоговой поэме «Возвращение» (1988).

В поминовении Самойлова Ахматова принадлежит и царскосельскому саду – особому локусу, общему отечеству русских поэтов, не равному чьему-либо дому, и целому народного и природного бытия:

Все на свете рождается в муке –

И деревья, и птицы, и звуки.

И Кавказ. И Урал. И Сибирь.

И поэта смежаются веки.

И еще не очнулся на ветке

Зоревой царскосельский снегирь.

[160–161]

Тут необходимо коснуться «частного» сюжета, нередко вызывавшего недоумение (если не раздражение) у не худших читателей Самойлова либо тактично замалчиваемого. В «Святогорском монастыре» (1967–1968) поэт резко и последовательно оспорил влиятельную, если не общепринятую, «утепляюще-домашнюю» трактовку пребывания ссыльного Пушкина в Михайловском:

Ах, он мыслил об ином,

И тесна казалась клетка…

Смерть! Одна ты домоседка

со своим веретеном!

Вводя хрестоматийную строку «Зимнего вечера» в мрачный контекст, поэт атакует музейную легенду о благостной Арине Родионовне; ср. выше о «кухне, полной дымом», памятной по пущинским мемуарам:

Пусть нам служит утешеньем

После выплывшая ложь,

Что его пленяла ширь,

Что изгнанье не томило…

Здесь опала. Здесь могила.

Святогорский монастырь.

[169]

Рассмотренные выше в их взаимосвязи «Дом-музей», «Старик Державин» и «Смерть поэта» вкупе с еще несколькими текстами: «Вот и всё. Смежили очи гении…», ряд стихотворений о Пушкине, «Возвращенье от Анны…» (о последнем см.: [Баевский, 1986: 133–135]) позволяют выявить несколько принципиальных для Самойлова смысловых комплексов, без учета которых невозможно адекватное прочтение «Ночного гостя»: единство и закольцованность русской поэзии от Державина до Пастернака и Ахматовой; ее пушкиноцентризм (Пушкин так или иначе присутствует во всех обсуждаемых текстах); печальная участь ее настоящего и гадательность будущего; проблема самойловского поэтического поколения, прошедшего через большие исторические испытания, но отделенного от «последних гениев» (а значит, и целого русской поэзии), не получившего благословения или получившего его условно, за неимением лучших; проблема отношений поэта с «домом» и миром, с выпавшим ему историческим периодом и большой историей…

Другой круг смыслообразующих мотивов, более частных, но не менее значимых, задается скрытым источником «Ночного гостя» – «Вторым ударом» цикла М. А. Кузмина «Форель разбивает лед». (Ориентация на «Второй удар» была примечена М. Л. Гаспаровым, который в письме от 20 июня 1978 года спрашивал поэта, насколько осознанным было его решение [Письма литераторов: 165].) В «Поэме без героя» Ахматова выправила строфу «Второго удара», заменив холостые строки рифмующимися (схема рифм у Кузмина: ААбВВг). Генезис ахматовской строфы и смысловые связи «Поэмы…» с циклом Кузмина были установлены в статье [Тименчик, 1967] (см. также позднейшую итоговую работу [Тименчик, Топоров, Цивьян]). Самойлов, по свидетельству его вдовы Г. И. Медведевой, первопроходческую работу Р. Д. Тименчика знал, большинство же его читателей не имело представления не только о ней, но и о самом цикле Кузмина. Меж тем открывается «Ночной гость» кузминскими (с холостыми строками) строфами, которые в тексте и доминируют. Шестистишья Кузмина разрезаны на трехстишья, что облегчает переход к ахматовской – полностью зарифмованной – строфе: 18-я строфа, вершащаяся строкой «А бессмертье и так дано», сперва воспринимается как продолжение 17-й, кончающейся строкой «Размышляю о том, что есть», но по прочтении 19-й строфы обнаруживается скрепляющая ее с предшествующей рифма («Жаль, что это мне суждено» [197]) – 17-е трехстишье оказывается «одиноким». За двумя парами рифмующихся трехстиший (строфы 18, 19-я и 20, 21-я) следует кульминационное четверостишье с парной рифмовкой, затем два кузминских трехстишья и в заключении два ахматовских. Сигналом о будущей модификации строфики видится появление лишней строки в 8-й