Лиходеева 2. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

перехватил немой крик. Я лежала поверх покрывала прямо в платье. В том самом, домашнем, в котором вчера пила чай с Лукой. Но подол был мокрым, потемневшим от грязи и какой-то липкой дряни. А ботинки... Модные шнурованные сапожки были густо облеплены серой невской глиной, а на одном носке отчетливо виднелось бурое, еще не совсем просохшее пятно.

— Очнулась? — голос Луки заставил меня подскочить. Он сидел в кресле, прямо напротив кровати. Его мундир был помят, под глазами залегли глубокие тени. В руках он держал мой же стакан с водой, но пальцы его мелко дрожали.

— Лука... я... — я осеклась, глядя на свои руки. Под ногтями чернела грязь.

— Я не слышал, как ты ушла, Анна, — он говорил медленно, словно каждое слово весило пуд. — Я сидел здесь. Я поклялся, что не сомкну глаз. Но в какой-то момент... будто провал. Тьма. А когда я открыл глаза полчаса назад, ты уже лежала здесь. В этом виде.

Он встал и подошел к кровати. Я инстинктивно сжалась, натягивая край одеяла поверх грязного подола.

— В городе очередное убийство, — он вытащил из кармана записку. — Ротмистр прислал посыльного к крыльцу десять минут назад. Он меня и разбудил! Золотой треугольник. Набережная Мойки. Убит полукровка, какой-то известный театрал с кровью сатира. Тело нашли в подворотне.

Лука замолчал, глядя на мои сапоги. В комнате повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом. Даже Лихо не высовывалось из-под кровати, затаившись, как пришибленное.

— Посмотри на меня, — приказал Лука. Я подняла голову. В его золотистых глазах сейчас не было ни тени шутливости. Только глубокая, выжигающая боль и страх. — Ты была там? — прошептал он. — Анна, правду... Ты помнишь, как убивала его?

— Я... я ничего не помню! — выкрикнула я, и слезы, злые и горячие, наконец брызнули из глаз. — Я помню только сон! Как я иду по воде, и вода пахнет металлом. Лука, если это я... если я это делаю... почему я не чувствую ничего, кроме этой проклятой усталости?! — Я сорвалась с кровати, выбежала из спальни, миновала гостиную и открыв дверь в ванную, бросилась к тазу с водой, начала яростно оттирать руки, сдирая кожу в кровь.

— Не смей, — Лука перехватил мои запястья. Его хватка была железной. — Если ты сдашься сейчас, если поверишь, что ты чудовище — они победили.

— Кто «они»? — всхлипнула я.

— Те, кто водит тебя за ниточки, — он прижал меня к себе, и я уткнулась лбом в холодные пуговицы его мундира. — Ты не убийца, Анна. Убийцы не плачут над грязными ногтями. Убийцы не оставляют дверь открытой для родового беса. Мы найдем, кто это делает. Клянусь тебе своей демонической сутью — я вырву сердце тому, кто надел на тебя этот ошейник.

В этот момент я еще не знала, что существует безобидная вещица, и сейчас она довольно пульсирует в такт моему сбивчивому сердцебиению, впитывая мой ужас и превращая его в чистую, сияющую магию для своего хозяина!

— Мы найдем того, кто это делает с тобой, — прошептал он. — Клянусь тебе, Анна. Даже если мне придется сжечь этот город до основания.

Глава 30

Мы завтракали, пили кофе, и вдруг я, подумав о происходящем вокруг меня, запрокинула голову и расхохоталась. Смех был сухим, ломким, похожим на хруст бумаги. Он вырывался из горла помимо моей воли, заполняя кухню жутким, истерическим весельем.

— Сатир! — давилась я словами, вытирая выступающие слезы. — Господи, Лука, мы живем в мире, где режут полукозлов! Сатир-полукровка! В Петербурге! Ты только вдумайся в этот абсурд. Он, небось, еще и в очереди за калачами стоял и налоги платил? Смешные полулюди, нелепые козлиные ноги в штанах из сукна... Это же комедия, Лука! Форменная комедия!

— Анна, прекрати, — он подошел вплотную, схватил меня за плечи и сильно встряхнул. — Прекрати сейчас же. На тебе лица нет. Это не смешно, это значит, что охотник выходит на новый уровень. Сатиры — существа крепкие, магически подкованные. Если он не справился, значит, противник был на голову сильнее.

Я замолчала, всхлипнув в последний раз. Смех ушел, оставив после себя сосущую пустоту под ребрами.

— Иди, — шепнула я, отстраняясь. — Тебе нужно в управление. Езжай, смотри на своего козла. Я... я буду ждать. Обещаю.

— Закройся изнутри на все засовы, — он коснулся моей щеки ладонью, и я на миг прильнула к этой мужской руке, ища в ней опору. — Я приеду с новостями, и мы во всем разберемся. Ты расскажешь мне всё, Анна. Слышишь? Каждую мелочь, каждый свой сон. Мы найдем выход.

Когда за ним захлопнулась тяжелая дубовая дверь, я долго стояла в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Щелкнул замок — один раз, второй. Я осталась одна. Тишина квартиры тут же облепила меня, как липкая паутина. Лихо под кроватью в спальне засопело, устраиваясь поудобнее. Я чертыхалась сквозь зубы, таская тяжелые ведра с водой к огромной дровяной плите. Мне нужно было смыть с себя ночную грязь и ощущение собственной ненормальности.

Когда ванна наполнилась, я погрузилась в горячую воду почти с головой, надеясь, что она выжжет из моей памяти туманные образы ночных переулков, кои подкидывало мне воображение.

К возвращению Луки я уже сидела на кухне. Волосы, еще влажные, были собраны в небрежный узел, на плечах — домашний халат. Кофе в чашке был черным и горьким, но горячим.

Лука вошел шумно, швырнул фуражку на комод и сел напротив, жадно глядя на меня.

— Ну? — коротко бросил он. — Я жду.

И я заговорила. Я рассказала ему о своих пробуждениях в одежде, о краске на подоле платья, о подозрениях. О Вареньке и её сиринском чутье, о пропавших полукровках — лешем и водянице, о первых детях-полукровках, которые исчезли почти месяц назад. О том, что Золотой треугольник стал капканом. О том, что убийца не просто убивает, а словно собирает коллекцию, выбирая тех, кто доступен.

— И мне нужно к Ефиму-старьевщику, — закончила я, глядя в его янтарные глаза. — Варя сказала, что его лавка — центр всех слухов нечисти. Если кто и знает что-то о портсигаре, если тот утерян, то только он.

Лука на удивление не переспросил адрес. Он лишь криво усмехнулся.

— К Ефиму, значит?