Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

В душе этой, конечно же, есть и ясные ценности. Сейчас, в XX веке, мы создаем нечто вроде универсального языка: вокруг звучат все языки, но они не смешиваются, как было при строительстве Вавилонской башни **; напротив, тут выработана такая гуманная мера, как разграничение волновых диапазонов по длине – чтобы все могли говорить, не мешая друг другу. До конца XVIII века было такое выражение – «разговоры в кафе»: это разговоры, которые ведутся одновременно, и если в одном углу кафе кто-то говорит, в другом – ничего нельзя расслышать. Но во всеобъемлющем мире, который оживляет радио, все слышат друг друга и все могут слушать без помех.

Интегральная реализация человеческой души. Если это так, следовательно, надо дойти до основы, добраться до принципов бессознательного. Надо найти в бессознательном основы человеческой оригинальности.

Оригинальность – одна из важнейших особенностей радио. Оно не может повторяться. Каждый день радио должно создавать что-то новое. Это не просто средство связи, которое сообщает о происшедших событиях, передает информацию. У него должна быть своя, самостоятельная жизнь в этой логосфере, в этой вселенной слова, в этом космическом слове, ставшем для человека новой реальностью. И ему надо искать в глубинах человеческой души основы для самобытности.

Это станет источником парадокса. Ведь если радио хочет найти самобытные темы, оно не должно давать волю фантазии. Момент буйства фантазии – особый момент, это совершенно случайная ценность. И ей следует уделять особый промежуток времени: миру надо развлекаться, у родителей и у детей должно быть свое время для отдыха. Когда такой философ, как Кьеркегор, говорит, что мир начинается с фантастического[316], он говорит слова, которые легко превратить в лозунг. Но нужно еще, чтобы у человека каждодневно проявлялась способность к фантастическому. А где он ее найдет?

Он найдет ее в глубинах своего бессознательного. А следовательно, радио должно найти нечто такое, что объединило бы разные «бессознательные». Именно посредством этих «бессознательных» радио обретет определенную универсальность, и именно поэтому тут возникает парадокс: ведь бессознательное – это нечто такое, что мы мало знаем.

Итак, ключевая проблема такова: возможно ли установить особое время радио, найти и развить такие темы для радио, которые затрагивали бы бессознательное, которое, в свою очередь, нашло бы себе в каждом волновом диапазоне отправную точку для грезы?

Было бы неплохо, если бы кроме инженера-антенщика и звукоинженера на радио был еще… (понятие уже есть, остается только придумать название) – так сказать, инженер-психолог***.

Есть глаголы, которые в изъявительном наклонении звучат как издевательство, которые режут ухо, издают скрежет, забираются в бессознательное и вызывают кошмарные сны.

Надо бы изменить изъявительные наклонения глаголов, смягчить их. «Нежность прежде всего!»[317] – этими словами поэта следовало бы начинать радиопередачу.

Итак, с помощью бессознательного можно объединить граждан логосферы, у которых одни и те же ценности, одинаковая тоска по нежности, одинаковая воля к грезе. Если бы радио умело устраивать для нас час отдыха, час покоя, такая греза, транслируемая в определенном волновом диапазоне, была бы целительной. Кто-то скажет: «Да бросьте вы! Тоже мне находка: спецэфир для мечтателей! Люди энергичные ни за что не станут слушать такую передачу!» Но час для мечтателей, час покоя на радио жизненно необходим. Радио – интегральная реализация человеческой души, и она должна найти для себя эфирное время, найти метод, который помог бы всем ранимым душам объединиться на основе выработанной ими философии покоя.

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, следует привести пример. Пусть таким примером для нас будет тема дома. Это настоящий архетип, тема, глубоко укорененная в психике любого человека. Развив эту тему, можно донести до сознания людей, что понятия «красочность» больше не существует, что красочное – это на самом деле фантастическое, будоражащее, способное что-то пробудить в человеческой душе. Можно вызвать у человека грезы о домашнем очаге, о внутреннем убранстве дома. Можно воскресить в нем воспоминания детства. Но это не должно быть попыткой бегства в прошлое, желанием вернуться к забытым и погребенным мгновениям счастья. Задача в том, чтобы постепенно раскрывать слушателю сущность затаенной грезы. Вот почему в качестве темы тут идеально подходит тема дома, самая близкая и родная для человека тема.

Стоит лишь опробовать этот метод – и вы убедитесь, что в необъятном мире, среди людей, принадлежащих к самым разным культурам, существует архетип дома.

Понятие архетипа имеет огромную важность для философии психоанализа. Но у некоторых психоаналитиков это понятие не в чести. Вероятно, потому что оно восходит к учению Гоббса, а Гоббс – идеалист![318]

Итак, надо говорить о доме со всеми подряд. Говорить спокойно. Говорить по радио, когда говорящий не видит перед собой слушателя, когда слушатель не видит никого. Ведь отсутствие лица у говорящего – не минус, а преимущество; это позиция, с которой открывается перспектива высочайшей душевной близости.

Один слушатель живет на севере, другой – на юге, кто-то – на востоке, кто-то – на западе. Но у каждого есть свой архетип родного дома. Значит, существует нечто еще более глубинное, чем родной дом, – то, что в одной книге называется онирическим домом, домом наших грез[319].

Если мы хотим преподавать грезу, распространять ее по радиоволнам и вызывать живую реакцию аудитории, представим себе нашего слушателя в его доме, в одном из уголков этого дома, предположим, в чулане или на чердаке, возможно, в погребе, возможно, в коридоре, в каком-то скромном, непритязательном месте, ибо у грезы есть свой незыблемый принцип: этот принцип – непритязательность убежища.

В книге Анри Башлена «Cлуга» автор вспоминает свое детство в маленьком домике, который не принадлежал его отцу – Башлен-старший был поденщиком. В домике есть погреб с жабами, чердак с крысами. Наступает вечер. Зимний вечер, когда человеку особенно нужен уют. Автор рассказывает нам, какое невыразимое очарование заключено в гудении жарко натопленной печи. И вот его замечательные слова: «У меня было впечатление, что я нахожусь в хижине угольщика. Я находился в добротно построенном доме, где, в сущности, было всё, чтобы чувствовать спокойствие, благополучие и защищенность». Но нет: он находился в хижине угольщика. И Анри Башлен добавляет: «Я любил грезить». Он жил в небольшом городке, где не было волков, но любил грезить о волке, который подходит к дому и скребет когтями его гранитный порог[320].

Вот оно, необходимое условие покоя и уюта. Окружающая обстановка должна быть предельно скромной, даже бедной. Сенека**** мечтал о