Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Между прочим, Шарль Бодуэн приводит любопытный факт: коровы становятся нервозными, если в коровнике слишком яркое освещение. Они предпочитают обычное стойло, где на окне еще сохранилась паутина. Иначе у них портится молоко[322]. Даже корове требуется уют. Ей хочется иметь свой дом, скромное, надежное убежище, где живет бессознательное.

Именно в таком скромном убежище, в жилище бедняка, каким его описывал Сенека, и следует представлять себе радиослушателя. Надо заставить его грезить. Надо, чтобы у него возникла греза именно такого рода. Он продолжает слушать передачу, но мало-помалу перестает вслушиваться. Голос ведущего словно бы толкает его в спину, говоря: «Уходи в себя, уходи как можно глубже. Я иду предначертанным путем, но немного по-своему. В моей деревне ярко светило солнце, но я искал тенистые уголки. Над нами сгущается мгла: мы ступаем на дорогу грез».

Радио дает слушателю ощущение абсолютного, незыблемого покоя. Человек – это растение, которое можно пересадить, но для выживания ему необходимо укорениться. В этом ему поможет образ, созданный словами и голосом ведущего. И тогда человеческое растение расцветет. Точнее говоря, оно узнает, что у него есть бессознательное. Ему только что поведали ясные вещи в неясной форме. Тут придется прибегнуть к неясности. В таком тексте, как: «Я ищу мою мать и нахожу тебя, о дом»[323], ощущается нерастраченное тепло убежища. Мы соприкасаемся с архетипом.

А может ли радио транслировать архетипы? Возможно, книга лучше приспособлена для этого? Пожалуй, нет – книга открывается и закрывается, она не найдет вас сама, не принудит вас к уединению. А вот радио наверняка заставит человека уединиться. Не всегда, конечно: такую передачу не станешь слушать в бальном зале или в гостиной. Ее следовало бы слушать – нет, не в хижине, это было бы слишком прекрасно – вечером в своей комнате, где у человека есть право и обязанность навести порядок внутри себя, водворить там покой. У радио есть всё необходимое, чтобы говорить с вами, когда вы один. Ему не нужно лица.

Слушатель сидит перед приемником. Он находится в уединении, но это уединение еще не вполне закрепилось. Радио закрепит его вокруг образа, который не принадлежит ему самому, который принадлежит всему миру, этот образ неотделим от человека, он присутствует в каждой человеческой душе. Не надо красочности, не надо развлекательности. Греза приходит исподволь, незаметно. Она прячется за звуками, за правильно интонированными звуками.

Так можно решить проблему бессонницы: «Ах! Замолчите! Не говорите о вашем соседе, не говорите о вашей жене, о ваших начальниках или ваших подчиненных. Вернитесь к самому себе, насыщайте поэзию ваших архетипов, обратитесь к вашим корням». И вы уснете. Сейчас вы находитесь в зоне начинающейся грезы, а скоро окажетесь в зоне глубоких снов, снов, которые не превратятся в кошмары, если вы наделили архетипы подобающей им красотой.

«Вы же видите их, вот они, архетипы, в этой зоне радиобессознательного. У меня тут облака, у меня огонь, у меня река, у меня болото – болота очень важны, – у меня лес: посмотрите, что можно сказать, чтобы войти в лес, чтобы оказаться под защитой леса, чтобы не бояться леса, где человеку обычно легко заблудиться; лесная чаща может принять вас с материнской заботой или, по крайней мере, приютить на одну ночь: в лесу нет волка».

Поистине, радио – хранитель удивительных снов наяву. «Ну допустим, – скажут некоторые, – вот только кому это нужно?» Тем, кто в этом нуждается, естественно. «И в какое время должна выходить в эфир такая передача? Если вы спросите меня, я скажу: в восемь тридцать вечера, потому что в девять я ложусь спать». Можно бы поставить ее и на более позднее время, для полуночников, хотя полуночники в этот час еще захвачены вихрем жизни и вряд ли готовы получить дозу целительной философии покоя. Если так, придется ежедневно сдвигать время выхода в эфир. Скажем, в понедельник – в полдевятого, во вторник – в девять; в выходные – где-то в десять – половине одиннадцатого. При таком графике у каждого будет возможность по крайней мере одну ночь в неделю хорошенько выспаться.

И если работающие на радио инженеры души – по сути своей поэты, которые желают людям добра, умягчения сердец, счастья любить, чувственной верности в любви, они приготовят спокойные ночи своим слушателям.

Когда наступает вечер, радио должно сказать каждой несчастной душе, каждой угнетенной душе: «Тебе больше не надо проводить ночь на земле, пусть твоим выбором станет возвращение в ночной мир».

Мгновение поэтическое и мгновение метафизическое[324] *

I

Поэзия – это метафизика немедленного действия. В одном сжатом стихотворении ей нужно передать свое видение мира и тайну чьей-то души, бытие и объекты – всё сразу. Если она станет двигаться тем же темпом, что и жизнь, она будет меньше жизни; чтобы стать больше жизни, она должна остановить жизнь, успев еще раньше пережить диалектику радостей и страданий. В этом случае она становится могучим принципом симультанности, под воздействием которого самое рассеянное, несвязное бытие обретает единство.

В то время как знакомство со всеми прочими проявлениями метафизики предваряется бесконечно длинными предисловиями, поэзия отвергает преамбулы, правила, методы, аргументы. Она отвергает сомнение. Единственная прелюдия, которую она допускает, – это молчание. Вначале, тряся погремушками пустых слов, она заставляет умолкнуть прозу или веселые напевы, которые оставили бы в душе читателя что-то похожее на непрерывность мысли или роптания. Затем, после бессмысленных звуков, она реализует свое мгновение. Именно для того чтобы выстроить такое многогранное мгновение, чтобы вписать это мгновение в различные виды синхронности, поэт и разрушает нормальную последовательность времени.

Вот почему во всяком настоящем стихотворении можно найти элементы остановленного времени, времени, которое не укладывается в такт, времени, которое мы называем вертикальным, чтобы отличить от обычного времени, бегущего по горизонтали, вместе с водой в реке, вместе с проносящимся ветром. Отсюда и парадокс, о котором надо сказать открыто: время просодии горизонтально, а время поэзии вертикально. Просодия организует только последовательность звуков; она выдерживает ритм, распределяет порывы страсти и жалобы – зачастую, увы, невпопад. Принимая последствия поэтического мгновения, просодия обеспечивает ему связь с прозой, с объясняемой мыслью, с ощущаемой любовью, с окружающей жизнью, текущей, линеарной, непрерывной. Но все правила просодии лишь средства, старые средства. Цель – это вертикальность, глубина или высота; это зафиксированное мгновение, в котором различные виды симультанности,