Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Таким образом, поэтическое мгновение всегда многогранно: оно волнует, оно доказывает, оно зовет, оно утешает – оно удивительное, но такое знакомое. По сути своей поэтическое мгновение – это гармоничное соотношение двух противоположностей. В мгновении поэта, наполненном страстью, всегда остается немного рассудка; в отказе, продиктованном рассудком, всегда есть немного страсти. Последовательные антитезы милы поэту уже сами по себе. Но для восторга, для экстаза нужно, чтобы эти антитезы сжались до степени амбивалентности. Вот тогда и наступает поэтическое мгновение… Можно сказать, что, как минимум, поэтическое мгновение – это сознание амбивалентности. Но оно представляет собой нечто большее, ибо речь идет о возбужденной, активной, динамичной амбивалентности. Поэтическое мгновение принуждает человека к валоризации или девалоризации. В поэтическом мгновении человек поднимается либо опускается, не принимая время окружающего мира, которое свело бы амбивалентность к антитезе, а симультанное – к последовательному.

Нам легко будет проверить соотношение антитезы и амбивалентности, если мы захотим разделить ощущения поэта, который за одно мгновение переживает обе крайности своих антитез. Причем вторая не обязательно следует за первой. Они родились одновременно. Если нам это удастся, мы найдем все истинно поэтические мгновения той или иной поэмы во всех точках, где человеческое сердце способно развернуть антитезы в обратном порядке. При интуитивном подходе по-настоящему напряженную амбивалентность можно распознать по ее неустойчивому характеру – вместо времени мужественного и отважного, которое бросается вперед и сокрушает, либо времени мягкого и покорного, которое сожалеет и плачет, возникает андрогинное мгновение. Тайна поэзии по своей природе андрогинна**.

II

Но правомерно ли считать частью времени плюрализм противоречивых событий, вместившихся в одно-единственное мгновение? Правомерно ли считать частью времени всю эту вертикальную перспективу, которая возвышается над поэтическим мгновением? Да, правомерно, потому что синхронные явления, собранные вместе, – это упорядоченные синхронные явления. Они придают объемность мгновению, потому что придают ему внутренний порядок. Но время – это и есть не что иное, как форма порядка. А всякий порядок есть не что иное, как форма времени. И когда поэт отвергает горизонтальное время, то есть будущее других людей, будущее жизни, будущее мира, он открывает для себя вертикальное время. Но тот, кому нужно отрешиться от уз горизонтального времени, должен последовательно прибегнуть к трем практикам:

1) приучиться не сверять свое собственное время с временем других людей – сломать социальные рамки длительности*** ;

2) приучиться не сверять свое собственное время с временем вещей – сломать феноменологические рамки длительности;

3) приучиться (ах, как это трудно!) не сверять свое собственное время со временем жизни – не знать, бьется ли сердце, расцветает ли радость, – сломать жизненные рамки длительности.

Только тогда можно будет достигнуть автосинхронности, в центре самого себя, без периферической жизни. И внезапно вся плоская горизонтальность исчезает. Время больше не течет. Оно бьет фонтаном.

III

Чтобы удержать или, скорее, обрести снова это остановленное поэтическое мгновение, некоторые поэты, например Малларме, проявляют грубость по отношению к горизонтальному времени, переворачивают с ног на голову синтаксис, блокируют или сбивают с пути последствия поэтического мгновения. Сложные просодии закладывают булыжники в русло ручья, чтобы волны смыли пустые образы, чтобы вихри взмутили воду, стерев с поверхности ненужные отражения. Когда читаешь Малларме, часто создается впечатление возвратного времени, которое движется вспять, чтобы завершить какие-то былые мгновения. И тогда мы с опозданием переживаем мгновения, которые должны были пережить раньше – ощущение тем более странное, что к нему не примешивается ничего похожего на сожаление, раскаяние, ностальгию. Это просто ощущение обработанного времени, которое умеет иногда сделать так, что эхо звучит прежде голоса, а отказ прежде признания.

К другим поэтам судьба благосклоннее – они удерживают остановленное мгновение легко и естественно. Бодлер, подобно китайцам, читает время в глазах кошки, неуловимое время, в котором страсть так совершенна, что не снисходит до своего завершения: «В глубине ее восхитительных глаз я вижу время, всегда одно и то же, огромное, торжественное время, необъятное, как вселенная, без разделения на минуты или на секунды, ‹…› недвижное время, которое не отмечено на циферблатах…»[325] Для поэтов, которые осуществляют мгновение с такой легкостью, поэма не разворачивается, она ткется, от узелка к узелку. В их драме нет драматизма. Зло, которое их постигает, – безмятежный цветок…

В полночь, балансируя на отметке «двенадцать», ничего не ожидая от дыхания часов, поэт освобождается от всего бесполезного в жизни; он ощущает абстрактную амбивалентность бытия и небытия. В темноте ему лучше виден его собственный свет. В уединении ему приходит одинокая мысль, мысль, от которой ничто не отвлекает, которая поднимается ввысь, которая находит умиротворение в чистой экзальтации.

Вертикальное время поднимается вверх. Но порой оно может и рухнуть вниз. Для того, кто умеет читать «Ворона» Эдгара По, звон часов в полночь никогда не звучит горизонтально. Этот звон раздается в душе, опускаясь всё ниже, ниже… Редко выдаются ночи, когда у меня хватает мужества идти до конца, до двенадцатого удара, до двенадцатой раны, до двенадцатого воспоминания… И я возвращаюсь в плоское время; я возобновляю связь с ним, вновь надеваю на себя оковы, возвращаюсь к живым, в жизнь. Для того чтобы жить, всегда приходится предавать призраков…

На вертикальной временнóй шкале – сверху вниз – громоздятся тягчайшие горести, горести без внешних причин, которые пронзают сердце неизвестно почему и никогда не притупляются. На вертикальной временной шкале – снизу вверх – закрепляется утешение без надежды, странное утешение, исходящее из нас самих, без поддержки со стороны. Иными словами, всё, что отрешает нас от мотива и от награды, всё, что отрицает внутреннюю историю и даже само желание, всё, что обесценивает одновременно прошлое и будущее, – всё это заключено в поэтическом мгновении.

Хотите изучить маленький фрагмент вертикального поэтического времени? Возьмите поэтическое мгновение «улыбки сожаления»[326], в момент, когда ночь засыпает и успокаивает тьму, когда время дышит едва слышно, когда одиночество уже само по себе чем-то сродни раскаянию! Амбивалентные полюсы «улыбки сожаления» почти соприкасаются. Малейшее колебание – и они поменяются местами. Таким образом, «улыбка сожаления» – одна из самых чувствительных амбивалентностей чувствительного сердца. И она явно развивается в вертикальном направлении, поскольку ни один из ее полюсов, ни улыбка, ни сожаление, не является антецедентом. Чувство здесь обретает обратимость, вернее, обратимость бытия здесь обретает характер чувства: улыбка сожалеет, а сожаление улыбается, сожаление утешает. Ни одно из последовательно упомянутых состояний не является причиной другого: это доказывает, что они не могут быть выражены во временнóй последовательности, в горизонтальном времени. Однако и у того, и у другого есть некое будущее, будущее,