Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Итак, сегодня вечером я пойду поразмышлять у себя на террасе, посмотреть, как работает ночь, весь целиком отдамся ее окутыванию, ее обволакиванию, вкрадчивой манере, с какой она заполняет все углы. Попытаюсь почувствовать, один за другим, часы этой осени, часы, у которых еще хватает энергии, чтобы дать вызреть плодам, но всё чаще недостает сил для защиты облетающих с дерева листьев. Эти часы – жизнь и смерть, соединенные вместе.

Лист, падающий в ночи, – быть может, это воспоминание, которое жаждет забвения? Жаждать забвения – это такой способ вспоминать, самый действенный из всех. Небольшое страдание, которое отрывают от себя, как увядший лист, – разве это доказательство, что сердце успокоилось? Рядом с липой, нежно склонившейся над террасой, под шелест ее ветвей я забываю мой человеческий долг и дневные заботы; я чувствую, как во мне зреет рассеянное раздумье, по вине которого все предметы заволакивает мгла, которое во тьме теряет интерес к рассматриваемым примерам. Счастлив ли я, оттого, что вижу, как вселенная становится проще? Счастлив ли я оттого, что становлюсь менее близок к моим образам, оттого, что мое видение становится более размытым, делая меня более обособленным, более одиноким? Счастлив ли я быть одиноким в осень моей жизни?.. Одиночество в мире сразу же превращается в старость.

Так, в умиротворенном состоянии, человек любого возраста неизбежно обращается к прошлому, и это делает старым даже самого молодого из нас. И тут спокойствие и одиночество начинают приглушенными голосами свой едва слышный диалог. Что означает такое спокойствие во тьме – интуитивную сладость бытия или осознанную надежность бытия? Что есть эта тьма – воздух, который возбуждает, или воздух, который дышит? Всё дышит во мне и вне меня. Ритм, который ощущаю и я сам, захватывает эту умиротворенную вселенную. Сегодняшняя луна светит прежним светом. Ночной свет этой тихой ночи обладает мощью и длительностью. И тень тоже. Ночь защищает кусты и деревья своим одиночеством. Над спящим городом властвуют единство и равновесие. Мягкий свет и тьма, смешавшись и примирившись друг с другом, оберегают сад, которому снятся сны.

Сегодя вечером я буду верить, что в темноте все вещи пребывают в покое. Я отдам мое счастье и покой, я отдам мою отрешенность этой простой и умиротворенной вселенной. Но вот среди этих сладостных грез я чувствую дуновения, которые пробуждают затихшую боль. Моя душа, словно алхимик, хочет претворить вселенную во что-то иное. Стану ли я на сторону моей боли, буду ли ощущать сомнение вместе с ней, как подобает сердцу философа-картезианца, придавая глобальное значение какому-то полузабытому воспоминанию? О сердце, защити свой покой! О ночь, защити твою достоверность!

Но откуда взялось это внезапно появившееся сомнение? Откуда исходит этот голос, который размеренным шепотом произносит: «Для всей этой вселенной ты чужак, и только!»

Как? Желать объединиться с ночью, разлившейся вокруг, постепенно уравнять тьму у себя внутри с ночной тьмой, научиться ничего не знать, не знать самого себя, научиться забывать прежние страдания в мире, забывающем свои очертания и краски, – неужели это значит желать слишком многого? Видеть только темноту, говорить только с тишиной, быть ночью в ночи, стараться перестать думать в мире, который не думает, – вот космическое размышление умиротворенной, умиротворяющей ночи. Это размышление, кажется, должно было бы без труда объединить минимум нашего существа с минимумом вселенной. Но вот, даже при сведенной до минимума способности к сомнению я всё-таки сомневаюсь – это такое невыраженное, неосознанное, материальное сомнение, которое проникает в умиротворенную материю и тревожит ее. Чернота ночи перестала быть сияющей чернотой. Одиночество внутри меня взбунтовалось. Ночь не впускает тебя в свое очевидное одиночество, отказывает тебе в своем присутствии. Слитность человеческого одиночества и ночного космоса перестала быть идеальной. Тебя снова гложет давняя боль, ты снова осознаёшь твое человеческое одиночество, одиночество, которое хочет отметить своей несмываемой печатью существо, способное меняться. Ты думал, что грезишь, – а ты вспоминаешь. Ты один. Ты был один. Ты будешь один. Одиночество – твоя протяженность во времени. Твое одиночество – это не что иное, как твоя смерть, которая длится внутри твоей жизни, под твоей жизнью.

Так будь философом, будь стоиком. И начни заново твое раздумье, говоря в духе твоего учителя, в шопенгауэровском духе: «Ночь – мое одиночество, ночь – моя воля к одиночеству. И ночь тоже – не что иное, как представление и воля, моя ночная воля»[333]. Проецируя свои страдания на окружающий мир, человек по крайней мере ощущает целебный вкус проецирования. Так будь активен в активации твоего небытия. Умей убавлять мир и собственное Бытие, компенсируя это напряженностью. Пойми, что жизнь может убавляться в бытии и в то же время прибавлять в напряженности. А значит, активная ночь, проецируемая ночь, которая выкрасит деревья черным цветом, вберет в себя частицу моего темного, глубинного существа. Два темных существа в темном существовании – единое дышащее ничто.

Но этот бунт длится недолго. Человек, попеременно взмывающий вверх на волне счастливого одиночества и падающий в бездну одиночества несчастливого, видит, как все его «проекции» оборачиваются к нему. И становится ясно: всё счастье, всё мужество, которые он проецировал на окружающий мир, не оставили следов. Да, на этом дереве, на этой колышущейся липе полно ветвей, полно еще живых листьев – но ни одного для тебя! Чтобы хоть один из ее листьев был для тебя, надо, чтобы какой-нибудь человек сорвал его и дал тебе. Всякий дар приходит от кого-то, называемого «ты». Мир, в котором нет кого-то, называемого «ты», не может дать ничего*****. Ты ощущаешь дыхание вечера. Ты один, один в непроглядной ночи. Один в непроглядной ночи: это как фраза из романа для детей, такая примитивная, такая банальная и такая верная!

III

Наверное, душа романтика во мне должна растрогаться? Когда меркнут образы, становится отчетливо слышен целый мир шепотов! У этой ночи тоже есть свои страстные голоса. Как не услышать в ближних садах шелест и шорох крыльев, любовь птиц во тьме? Может ли ухо отвергнуть – как делает глаз, опускающий веко, – этот мир шепчущей любви, где почти что в единый голос сливаются похожие на гневливый рокот моря кошачьи стоны и такое нежное, такое кроткое воркование голубки?

Но одного слишком резкого крика достаточно, чтобы направить грезы по другому пути. Я ощутил страх. В памяти, не знаю почему, всплыла строка Сюпервьеля:

Воздушное кладбище, прах небесный…

Моя душа претворяет ее в звуковой образ этой