Соленга - Юрий Петрович Азаров

Мой захлеб слепит меня: радужные картины меняются перед моим взором, они-то и отделяют меня от коллектива. Мне бы помолчать секунду, забыть, зачернить мою радужность, на секунду увидеть чужие глаза, чужое нетерпение рук, которые места себе не находят, то голову подпирают, то по парте ерзают: когда же он кончит трезвонить, не понимает, что не о том сейчас речь идет, ах какой неумный человек! А мои радужные картины плывут в горячих волнах моей взволнованности — я хочу, чтобы все видели моих ребят сильными, гражданственными и гармоничными, я доказываю, что дети чище и лучше нас, что это всегда так было и будет, что в этом смысл и жизни и прогресса, что нам, взрослым, есть чему учиться у наших ребятишек: и нравственному чутью учиться, и нравственному поступку, и этой бесконечной энергии созидания.

Меня несколько насторожили вопросы, которые были заданы мне: «А как планировалась работа?», «А кто утверждал план работы?», «А как согласована работа с физкультурником, с завучем, с вожатой?»

И несколько отчужденная манера Парфенова как-то вдруг обозначилась, он словно уходил от моего взгляда, в котором, видимо, застыл не то стыд, не то недоверие. Он был с ними, с этими сидящими моими коллегами, которые будто и не смотрели в мою сторону, а чего-то ждали. Ждали, когда я кончу отвечать на вопросы. Ждали, когда погасну. Чтобы завершить предрешенный ход педсовета.

Сердельников Александр Васильевич сидит рядом с Завьяловой, о чем-то переговариваются, так спокойно и ласково улыбается Сердельников, в мою сторону никак не смотрит, рукавом от меня отгородился, и Завьялова в мою сторону не смотрит, и хоть они ничем не выказывают своего отношения (напротив, очень уж доброжелательно были заданы вопросы ими, этакие подсказывающие вопросы, за которые я ухватился, и снова развернул о своей работе, там, где стыки были с обоими учителями), а все равно от них некоторая враждебная отчужденность идет. А не должна бы идти. Еще вчера Сердельников подошел к нам с мамой на огороде, где мы со всеми картошку сажали, и лопату мне стал точить, этак слоями мягко снимал он с кончика лопаты металл, как бритва стала лопата. И Сердельников со мной еще посидел тогда и в сторону Завьяловой кивнул, которая с двумя детишками, такими ладными и ухоженными, сажала картошку…

— Вот ее детишки, а картошку привозил отчим, — пояснил он. И я был поражен, потому что запомнился мне маленький хромой человек с широкими плечами, а внизу все на конус шло, может быть, из-за одежды — плащ-палатка вверху, а внизу резиновые сапоги, и голова в ушанке огромной, и глаз почти не видно — все лицо в щетине. — Как же, его детишки! Куда уж деться. Он-то не живет с нею, а к детишкам ездит, харч привозит иной раз.

И мне жалко стало Зинаиду. И я потом долго играл с ее ребятишками и все восторгался: до чего же дети славные.

И с Сердельниковым мы разговорились, и свою историю мне он только вчера доверительно рассказал. Так рассказывают только самому близкому человеку. И я это очень оценил.

— А я женился на ученице бывшей. Нинка в десятом училась, а я сразу после армии физруком стал работать. И как школу закончила, так и свадьбу сыграли. Да вот теперь стала дурью мучиться. Уехала от меня к матери. Даже не знаю, чего и делать. Опомнилась. Говорит, ты меня силой взял. А какой силой, когда еще два месяца после окончания школы мы с нею встречались.

— Да наладится все, — успокаивал я. — Вы-то вон какой видный мужчина. Таких мужиков нынче, — подделывался я своей рассудительностью под общий ритм соленгинской жизни, чтобы вот так при общем движении быть. И картошечку в сырую унавоженную землю посадить, и лопату наточить, и маме подбежать помочь, выхватить у нее мешок с картошкой — ну кто тебя просит подымать?! Да расправить плечи, чтобы на зов Парфенова: «Ну как, не притомился?», ответить: «Прекрасно! В такую радость эта сельская работа», — и эти крохотные осколочки бытия в одну-единую жизнь складываются, которая здесь, в Соленге, и может только быть. Только на этом зеленом косогоре, где учительству отвели самый лучший кусочек земли под огороды, можно было вот так всем кучно расположиться на короткий ужин: картошки наварили, грибочки — остаточки снесли, лучок, по рюмочке из граненых стаканчиков налито, и так на свежем воздухе, какое же это счастье! И какая же радость моей маме, наконец-то все свое, и огород свой будет, какая это помощь, когда даже при самом плохом урожае, а здесь почти не бывает плохих урожаев на картошку-то, так вот, в любом случае будет самое меньшее мешков десять. И под эту картошку уже с Сердельниковым договорились вырыть погребок в подполье. Еще Ириней обещал прийти. «В один день выроем подпол», — говорит мне Сердельников, и так приятно оттого, что следующая зима при полном избытке будет проходить. И я, конечно же, на участие участием отвечаю, Сердельникову всю душу свою выкладываю. И в его горе вхожу. И готов разделить его горе. Мирно и хорошо мне было еще вчера с Сердельниковым. А тут вдруг его понесло, точно он надвое поделенным оказался. Та половина, которая со мной вчера была, там на огороде и осталась, а совсем новая сейчас только прорезалась:

— Конечно, я такого образования, как Владимир Петрович, не имею. Но, по-моему, он не тем заниматься стал. Превышает во всем свои полномочия, чего не может быть в слаженном механизме школьного заведения. У меня вся работа спланирована, и я не просил Владимира Петровича помогать мне. Конечно, я ничего против не имею, чтобы он секцию вел, но он же не только секцию ведет, а вообще физкультурную работу в школе превратил в хаос. Ребят всех сбил, а это нетрудно сделать, я тоже мог бы подбить детей на какие угодно дела. У нас есть в школе порядок и дисциплина, которые мы никому не позволим нарушать…

Я ушам своим не верил. Пытался с места спросить Сердельникова, о чем он говорит, но меня остановили.

Потом Завьялова поднялась. У нее лицо широкое, подбородок выдался вперед, и как будто нет нижней губы, а только верхняя. И румянец на плоских щеках с белыми пятнами тонет в хмурой блеклой сыроватости, точно она замерзает. И