Чисто Питерская Хтонь - Катерина Старк

– Лер, – настороженно зовет ее Костя, а она только цыкает, мол, тихо.

Ладонь у Лерки холодная, вроде и маленькая, а держит крепко и тянет неприятно. А Костя не может заставить себя перестать оборачиваться на тень, которая все ближе и ближе. И чем больше сокращается расстояние, тем заметнее, насколько она высокая (этажа до второго минимум). Насколько непропорционально длинные руки и каких усилий стоит тени, чтобы не волочить кончики пальцев по асфальту. И тогда Соболь понимает все серьезно. Понимает: надежда остается только на Лерку и ее знания. Потому что им ничего такого в Академии не рассказывали. Не зря он ворчал, что для курса по тварям три семестра мало.

Лера тоже оборачивается, в момент оценивает, как быстро сокращается расстояние между ними и тенью, сквозь зубы чертыхается. Ей нужно всего мгновенье и вот она, почти перейдя на бег, тянет Костю к двери, над которой мигает вывеска «ШАВЕРМА 24».

Как только они оказываются в небольшом помещении со столиками, Лера подталкивает друга к тому, что стоит в самом углу. Опустившись на стул, она легонько бьется головой о столешницу. Но Костю больше напрягает тоненький звон колокольчика, когда дверь открывается и тень заходит следом.

Костя открывает рот, чтобы крикнуть, предупредить, что им надо спрятаться, надо бежать, надо предупредить продавца, но Лера, приподнявшись, зажимает его рот ладонью. Напряженная, как змея перед атакой, она краем глаза следит, как тень подходит к продавцу шавермы. Потолки для такого роста низкие, вот тень и сгибается в три погибели. Руки тонкие, будто бы костлявые, все какие-то несуразные в искусственном свете ламп, тянутся к человеку в переднике. И Костя поражен, насколько тот спокоен. Мужчина, проснувшийся с первым за несколько часов звоном колокольчика, готов… а к чему, собственно? Не понимает Костя. Вопреки ожиданиям, тень не набрасывается на него, не пытается задушить или, того хуже, сожрать.

Корявые пальцы обхватывают укрытую фольгой шаверму в лаваше (порция явно больше той, что получают обычные покупатели, отмечает Костя). Закидывает в бездонную топку пасти, вместе с металлической оберткой, и, довольно рыгнув, просто уходит.

Когда колокольчик звенит в третий раз, Лера вдыхает полной грудью. И тут Костя понимает: та едва ли дышала все это время.

Она буквально падает обратно на стул. В глазах азарт, в улыбке безуминка и едва сдерживаемый нервный смех, из-за которого плечи потряхивает. Или Косте кажется? Секунда, и Лера кричит как ни в чем не бывало:

– Нам две классические, пожалуйста!

– Что это было?

– Ничего, – качает головой подруга и, заметив, как с волос капает вода, выхватывает из коробочки на столе салфетки и промакивает ими волосы. – Не смотри так. – Как «так» Костя не догадывается, но что есть силы, пытается расслабить нет-нет да выгибающиеся от перманентного удивления брови. – Это буквально ничего. То, из-за чего люди себя плохо чувствуют. Депрессивно, тоскливо, упаднически. Ну вот это вот все, что иногда так любят в Питере. Просто Кегри скоро, вот оно и вышло наружу. – Поймав непонимание во взгляде друга, Лера поясняет: – У нас так Самайн называется.

– Ясно, – Костя ловит себя на том, что с каждым новым открытием удивляется все меньше.

***

Они ждут свой заказ от тайной гвардии Кегри, как шутливо называет продавца Лера. Костя открывает было рот, чтобы признаться, что его тоже пригласили, что в этот вечер они будут вместе и уж как-нибудь справятся, но в итоге…

– Какого черта ты меня вытащила из дома? – как будто стресс, копившийся до этого часами, наконец-то вырывается, и Костя сам удивляется, зачем срывается на подругу.

– Кто ж знал, что они не захотят говорить, – Лера задумчиво трет все еще замерзший нос. – Просто подумала, раз им феи в свое время подгадили, то они не будут тайны хранить, секреты держать.

Костя хочет поправить, что секреты не держат, но есть вопросы поважнее:

– А они, кстати…

– Великаны. Скорее, полукровки. Но суть не в этом.

– А причем тут гейсы?

– Обычные великаны, по-твоему, в камень превращаются?

– Вроде нет…

– Вот-вот. Один их предок просто не выполнил условие гейса.

– И теперь они прокляты?

– Угу.

Лера смотрит на прилавок за миг до того, как на нем появляется два свертка лаваша. Подрывается и идет за едой. Вскоре возвращается и протягивает Косте его порцию.

– С одаренными, как мы, все не так. Я читал.

Лерка занимает рот едой и разве что кивнуть может. Это едва ли согласие, просто знак, что слышит, чтобы продолжал.

– Думаешь гейс – и есть испытание от фей, о котором говорил Паша? – Костя очень медленно отрывает фольгу и пергамент, в которые завернута шаверма.

– Гейс – это договор. Феи требуют сделать что-то или накладывают запрет. А взамен те, кто выполняют условия, получают плюшки, до которых договорились. Например, не врать пять лет, выполнишь и до конца дней своих не придется о деньгах думать.

– Подвохи в стиле джиннов стоит искать? Типа, если не придется думать о деньгах, то просто не сможешь думать и попадешь в психушку на полное обеспечение? – Костя в момент начинает прикидывать, будто они задачку на паре решают.

– Тут скорее вопрос: а что они посчитают ложью? Представь, ты возвращаешься из Академии. Голова болит, день неудачный, Петров наорал. А тебе навстречу тетя Валя, не уборщица, а божий одуванчик. И она тебя спрашивает: «Костик, милок, как делишки?». А ты, чтобы этот божий одуванчик не грузить, говоришь, мол, все в порядке, тетечка Валечка. Все очень хорошо. Просто чтобы не грузить, из вежливости. И вуа-ля, твоя жопка у них в услужении… Да блин! – белесый соус из шавермы просачивается через фольгу, и смачная капля падает на черную ткань джинсов. Размазывай, вытирая, а все равно след останется.

– А испытание – это другое? – отложив скатанную в шарик обертку, щурится Костя.

– Испытание – это испытание. Гейсов сотни каждый год. Испытание, если раз в столетье случается, уже хорошо, а то и реже, – кивает Лера, откладывая салфетку, измученную оттиранием пятна. – Интересно, да? Что такого они мне приготовили. И ведь все, как Пашка сказал: дождались инициации, пока наследницей назначат.

Косте этот блеск в глазах азартный, с безуминкой, весь вечер не нравится.