Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

class="p1">В качестве организующего принципа он выбрал атомный вес. Хотя никакие весы не могли взвесить такую крохотную частицу, как атом, предшествующее столетие теории и практики показало химикам обходной путь для решения этой проблемы: взвешивая равные объемы различных газов, они обнаружили, что самый легкий из всех – водород, и назначили ему атомный вес, равный единице. В реакции водорода с кислородом для создания воды необходимое для этого количество кислорода всегда весило в восемь раз больше, чем нужное количество водорода, поэтому атомный вес кислорода был определен как восемь – пока химики не осознали, что вода содержит два атома водорода на каждый атом кислорода, и исправили атомный вес кислорода на шестнадцать. Поскольку и водород, и кислород легко соединялись со многими другими элементами, они помогли установить атомные веса железа, натрия, магния, алюминия и т. д.

Атомный вес оказался самым устойчивым свойством элемента. Он один сохранялся неизменным, в то время как другие характеристики вроде цвета, текстуры и запаха, как правило, исчезали, когда элементы соединялись друг с другом в химических реакциях. Например, натрий и хлор. Один – мягкий серебристо-белый металл, другой – ядовитый газ. Соединяясь, они образовывали кристаллы обычной столовой соли (хлорид натрия NaCL), но их атомные веса оставались без изменений.

Когда Менделеев расположил известные элементы в порядке возрастания атомного веса, он был ошеломлен, увидев, что их определенные химические свойства повторяются с регулярными интервалами. Это периодическое повторение сходств убедило его в том, что он открыл некий закон природы.

Менделеев опубликовал свою периодическую таблицу в 1869 году ограниченным тиражом в двести экземпляров, а также разместил ее в журнальных статьях и в учебнике, который написал для своих студентов в Санкт-Петербурге. С момента дебюта периодической таблицы благодаря тому, что сам Менделеев неоднократно совершенствовал ее в течение следующих двадцати лет, она стала обязательным лабораторным справочником. Самая современная версия, доступная Мане Склодовской в варшавском Музее промышленности и сельского хозяйства, включала три совсем недавно открытых элемента: галлий, скандий и германий, каждому из них было дано название в честь родины ученого, который его открыл. Все три занимали в периодической таблице места, которые Менделеев намеренно оставил пустыми, словно в ожидании их появления. Несколько случаев необычно большой разницы в атомном весе между соседними известными элементами заставили его заподозрить возможность существования «опоздавших». Оставляя для них свободные места, он дал им предварительные названия – например, «экаалюминий» для галлия – и приблизительно определил их атомные веса. Его предсказания полностью сбылись.

Как могла видеть Маня, в периодической таблице до сих пор зияли пустые места. В любой момент мог появиться очередной новый элемент, заполнив свободное место под теллурием, под барием, между торием и ураном или даже за ураном – элементом, пока считавшимся самым тяжелым.

Неожиданно пришла весточка из Парижа от Брони, спешившей исполнить давний уговор между сестрами. Летом 1890 года Броня вышла замуж за студента-медика, польского эмигранта по имени Казимеж Длуский, и открыла совместно с мужем небольшую медицинскую практику. В их квартире была готова комната для Мани.

«Твое приглашение в Париж… привело ее в лихорадочное состояние, – писал Владислав Склодовский своей старшей дочери. – Я чувствую, как сильно тянет ее к этому источнику науки, о котором она так мечтает».

По совету Брони Маня отправила свой матрац и другие объемные личные вещи малой скоростью по железной дороге, чтобы избавить себя от хлопот и трат на покупку новых во Франции. Для пущей экономии она выбрала самый дешевый железнодорожный билет – что-то между третьим и четвертым классом, который обязывал ее взять с собой собственный складной стул для той части дороги, что пролегала по территории Германии, и достаточный запас еды и питья, чтобы хватило на трое суток пути.

«И так в ноябре 1891 года в возрасте двадцати четырех лет, – вспоминала она тридцать лет спустя, – я сумела осуществить мечту, которая не оставляла в покое мой ум на протяжении нескольких лет».

Глава вторая

Мари (железо)

Ничто из прежних путешествий Мани не могло подготовить ее к величию Парижа. Хотя Варшава похвалялась собственным королевским дворцом, изукрашенными соборами, красивыми особняками и историческими памятниками, все это было словно придавлено мрачной атмосферой российской оккупации. В Париже же, как она обнаружила, красоту города усиливала свобода горожан, которые открыто говорили на собственном языке и без страха обсуждали свои идеалы. Научные исследования, которыми она сама занималась тайком, здесь безраздельно царили во множестве внушительных учреждений. Недавно достроенный институт Луи Пастера уже привлекал исследователей из других стран и предлагал первые в мире курсы микробиологии. Величественная Галерея зоологии открылась рядом с Музеем естественной истории внутри Ботанического сада, который играл не только декоративную роль, но и сохранял вековую коллекцию лечебных растений. А новенькая Эйфелева башня, пусть и презрительно ославленная многими как святотатство, портящее городской пейзаж, несла на своем подножии выгравированные имена семидесяти двух астрономов, химиков, физиков, натуралистов, инженеров и математиков, которых Франция с гордостью причисляла к своим сынам.

Парижский университет, Сорбонна, существовал как этакий возвышенный город в городе. Он мог похвастаться огромным студенческим населением в девять тысяч человек, и его профессора читали лекции в официальных костюмах с белым галстуками и укороченными пиджаками.

В первую неделю ноября 1891 года Маня поступила на Faculté des sciences, факультет естественных наук, – одна из всего двадцати трех женщин среди почти двух тысяч мужчин. Она переиначила свое имя, чтобы оно хотя бы отчасти звучало по-французски, написав на регистрационной карточке «Мари Склодовска» и вскоре привыкла к обращению «мадмуазель».

Однако, когда наступал вечер и она возвращалась домой к сестре и зятю, Париж словно исчезал. Один шаг за порог квартиры Длуских на улице Германии переносил ее обратно в Варшаву. Все в этом доме, от его обстановки до друзей, приходивших в гости, говорило о Польше. Лишь пациенты обоих супругов-врачей были французами. Броня и ее муж обслуживали медицинские потребности квартала под названием Ла-Вийет, расположенного подле скотобоен на северо-восточных окраинах города. Маня-Мари ездила оттуда в Сорбонну и обратно на запряженных лошадьми двухэтажных омнибусах, тратя на путь только в одну сторону целый час, который могла бы тратить на учебу.

Через пару месяцев, устав от этих утомительных поездок, она решила, что средства, вложенные в транспортные расходы, будет лучше потратить на съем мансардной комнатушки в Латинском квартале. В середине марта 1892 года она писала брату Юзефу из своей новой квартиры в доме номер 3 по улице Флаттер: «Это маленькая комнатка, очень удобная, но тем не менее очень дешевая». До химической лаборатории она добиралась оттуда пешком за пятнадцать минут, а до лекционного зала – за двадцать.

«Я тружусь в